Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

вижу, как некоторые культурные антропологи и социологи презрительно закатывают глаза: «О нет! Опять этот Дарвин лезет туда, куда его не просят!» — в то время как некоторые историки, философы религии и теологи посмеиваются над обывательским филистерством любого, кто способен с серьезным видом спрашивать об эволюционных основах религии. «Что дальше? Поиски гена католицизма?» Такая негативная реакция обычно бездумна, но глупой ее не назовешь. Отчасти она подпитывается неприятными воспоминаниями о былых неудачных кампаниях: наивных и плохо подготовленных набегах биологов в дебри культурной сложности. Можно привести веские аргументы в пользу того, что социальные и гуманитарные науки — Geisteswissenschaften, или науки о духе — имеют собственные «автономные» методологии и предмет исследования, независимые от естественных наук. Но вопреки всему, что можно сказать в защиту этой идеи (и в свое время я подробно рассмотрю самые убедительные доводы в ее пользу), междисциплинарная изоляция, которой она способствует, стала серьезным препятствием для эффективной научной практики, плохой отговоркой для невежества и идеологическим костылем, который давно пора выбросить.10

У нас есть особенно веские причины исследовать биологические основы религии именно сейчас. Иногда — редко — религии вырождаются, скатываясь в нечто вроде группового безумия или истерии и причиняя огромный вред. Теперь, когда мы создали технологии, способные вызвать глобальную катастрофу, угроза для нас возросла многократно: токсичная религиозная мания может уничтожить человеческую цивилизацию в один миг. Нам необходимо понять механизмы работы религий, чтобы мы могли со знанием дела защитить себя от обстоятельств, при которых они идут вразнос. Из чего состоит религия? Как соотносятся друг с другом ее части? Как они сцепляются друг с другом? Какие следствия зависят от каких причин? Какие черты, если таковые имеются, неизменно сопутствуют друг другу? Какие исключают друг друга? В чем заключаются здоровье и патология религиозных явлений? Эти вопросы могут рассматриваться антропологией, социологией, психологией, историей и любыми другими культурологическими дисциплинами на ваш вкус, но для исследователей в этих областях просто непростительно позволять цеховой ревности и страху перед «научным империализмом» воздвигать идеологический железный занавес, который может скрыть от них важные глубинные ограничения и возможности.

Вспомните наши нынешние споры по поводу питания и диет. Понимание логики устройства механизмов нашего тела, заставляющих нас злоупотреблять сладким и жирным, — это ключ к поиску корректирующих мер, которые действительно сработают. Многие годы диетологи считали, что ключ к предотвращению ожирения — это простое исключение жиров из рациона. Теперь выясняется, что этот упрощенный подход к диете контрпродуктивен: когда вы усердно держите на голодном пайке систему, требующую жиров, это усиливает компенсаторные усилия вашего организма, что приводит к чрезмерному увлечению углеводами. Эволюционно наивное мышление недавнего прошлого помогло запустить волну увлечения обезжиренными продуктами, которая затем стала поддерживать сама себя под заботливым присмотром производителей и рекламодателей такой еды. Работа Таубса (Taubes, 2001) — это открывающий глаза рассказ о политических процессах, которые создали и поддерживали это «евангелие обезжиренности», и она служит своевременным предупреждением для того предприятия, которое я предлагаю здесь: «Это история о том, что может произойти, когда требования государственной политики в области здравоохранения — и требования общественности дать простой совет [выделение добавлено] — сталкиваются с запутанной неоднозначностью реальной науки» (с. 2537). Даже если мы правильно выстроим науку о религии (впервые в истории), мы должны всеми силами оберегать чистоту последующего процесса — сведения сложных результатов исследований к политическим решениям. Это будет совсем не просто. Бэзил Рифкинд, один из диетологов, на которых оказали давление, чтобы они вынесли преждевременный вердикт об ограничении жиров в рационе, выразился лаконично: «Наступает момент, когда, если не принять решение, последствия тоже могут быть тяжелыми. Если просто позволить американцам и дальше получать 40 % калорий из жиров, это тоже приведет к определенным последствиям» (Taubes, 2001, p. 2541). Благих намерений недостаточно. Именно подобных ошибочных кампаний мы хотим избежать, пытаясь исправить то, что считаем токсичными крайностями религии. Содрогаешься от ужаса при мысли о возможных последствиях попыток навязать ту или иную ошибочную «жесткую диету» тем, кто испытывает религиозный голод.

Может возникнуть искушение заявить, что всем нам было бы гораздо лучше, если бы никакие всезнайки-диетологи вообще не вмешивались в наш рацион. Мы бы питались тем, что нам полезно, просто полагаясь на свои сформированные эволюцией инстинкты, как это делают другие животные. Но это заблуждение — как в отношении питания, так и в отношении религии. Цивилизация — в частности, сельское хозяйство и технологии в целом — чрезвычайно быстро и радикально изменила наши экологические условия по сравнению с условиями жизни наших сравнительно недавних предков, и это делает многие из наших инстинктов устаревшими. Некоторые из них все еще могут быть полезны, несмотря на свою устарелость, но вполне вероятно, что другие приносят чистый вред. Мы уже не можем с уверенностью вернуться к блаженному неведению нашего животного прошлого. Нам суждено оставаться знающим видом, а это значит, что нам придется использовать наши знания как можно лучше, чтобы адаптировать наши стратегии и практики для совладания со своими биологическими императивами.

4. Марсианский список теорий

Будь вы Богом, изобрели бы вы смех?

— Кристофер Фрай, «Дама не для сожжения»

Возможно, мы слишком близки к религии, чтобы с самого начала увидеть ее отчетливо. Для деятелей искусства и философов эта тема давно стала привычной. Одна из задач, которую они сами на себя возлагают, — «сделать привычное странным»11, и благодаря некоторым выдающимся проявлениям творческого гения нам удается пробиться сквозь корку чрезмерной привычности и взглянуть на обыденные, очевидные вещи свежим взглядом. Ученые согласятся с этим как никто другой. Легендарный момент в жизни сэра Исаака Ньютона настал тогда, когда он задался странным вопросом: почему яблоко упало с дерева вниз? («Ну, а почему бы ему не упасть? — спросит обычный человек, обделенный гениальностью. — Оно же тяжелое!» — как будто это исчерпывающее объяснение.) Альберт Эйнштейн задался не менее странным вопросом: все знают, что значит «сейчас», но Эйнштейн спросил, понимаем ли мы под этим «сейчас» одно и то же, когда расстаемся друг с другом на скорости, близкой к скорости света. В биологии тоже есть свои странные вопросы. «Почему у самцов животных нет лактации?» — спрашивал покойный великий эволюционный биолог Джон Мейнард Смит (1977), живо пробуждая нас от догматической спячки и заставляя столкнуться лицом к лицу с любопытной перспективой. «Почему мы моргаем обоими глазами одновременно?» — спрашивает другой великий эволюционный биолог, Джордж Уильямс (1992). Хорошие вопросы, на которые биология пока не дала ответа. Вот еще несколько. Почему мы