Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

— генами. Если кораблестроители, гончары или певцы имеют привычку «свято» копировать старые образцы, они могут сохранять конструктивные особенности на протяжении сотен и даже тысяч лет. Человеческое копирование неидеально, поэтому в копиях часто возникают небольшие отклонения. И хотя большинство из них быстро исчезает — поскольку их признают браком, «вторым сортом» или они просто не пользуются спросом у покупателей, — время от времени какое-то изменение дает начало новой линии, представляющей собой в некотором роде улучшение или новшество, для которого находится своя «рыночная ниша». И вот, смотрите: без того, чтобы кто-либо это осознавал или планировал, этот относительно бездумный процесс на протяжении длительных периодов времени может довести конструкции до высочайшей степени совершенства, оптимизируя их под местные условия.

Передаваемый культурным путем дизайн может в силу этого обладать свободно парящим обоснованием точно так же, как и дизайн, передающийся генетически. Кораблестроителям и владельцам лодок нужно понимать причины симметричности своих судов ничуть не больше, чем питающемуся плодами медведю — понимать свою роль в распространении диких яблонь, когда он испражняется в лесу. Перед нами дизайн человеческого артефакта — передаваемый культурным, а не генетическим путем, — но без человеческого создателя, без автора, изобретателя или хотя бы сведущего редактора или критика.12 И причина, по которой этот процесс может работать в человеческой культуре, точно такая же, как и в генетике: дифференциальное воспроизведение. Когда копии создаются с отклонениями и некоторые варианты оказываются в чем-то самую малость «лучше» (ровно настолько, чтобы в следующей партии было сделано больше именно их копий), это неумолимо ведет к поступательному процессу совершенствования конструкции, который Дарвин назвал эволюцией путем естественного отбора. Копироваться при этом не обязательно должны гены. Это может быть все что угодно, если оно удовлетворяет базовым требованиям дарвиновского алгоритма.13

Эту концепцию культурных репликаторов — элементов, копируемых снова и снова, — Ричард Докинз (1976) снабдил названием, предложив именовать их мемами; этот термин в последнее время оказался в центре дискуссий. На данный момент я хочу высказать мысль, которая должна быть бесспорной: культурная передача может иногда имитировать генетическую передачу, позволяя конкурирующим вариантам копироваться с разной скоростью, что ведет к постепенному изменению признаков этих культурных элементов, причем у этих изменений нет сознательных, дальновидных авторов. Самый очевидный и хорошо изученный пример — естественные языки. Романские языки — французский, итальянский, испанский, португальский и еще несколько вариантов — все происходят от латыни, сохраняя многие ее базовые черты и одновременно видоизменяя другие. Являются ли эти изменения адаптациями? То есть служат ли они в каком-то смысле улучшением по сравнению со своими латинскими предками в соответствующих средах? На эту тему можно сказать очень многое, причем «очевидные» соображения обычно оказываются упрощенными и неверными, но по крайней мере ясно следующее: как только в какой-то местности начинает намечаться сдвиг, местным жителям, как правило, приходится ему следовать, если они хотят, чтобы их понимали. В Риме говори по-римски, иначе тебя проигнорируют или не поймут. Так индивидуальные особенности произношения, сленговые идиомы и другие новшества «фиксируются», как выразился бы генетик, в местном языке. И ничего из этого не связано с генетикой. Копируется способ что-то сказать, паттерн поведения или рутина.

Постепенные трансформации, превратившие латынь во французский, португальский и другие дочерние языки, не были кем-либо задуманы, спланированы, предсказаны, желаемы или предписаны. В редких случаях чье-то причудливое произношение слова или звука — например, местной знаменитости — могло прижиться, превратившись из мимолетной моды в клише, а затем и в устоявшуюся норму местного языка. В таких ситуациях мы можем с некоторой долей вероятности указать на «Адама» или «Еву» у корня генеалогического древа этого языкового признака. В еще более редких случаях отдельные люди могут задаться целью выдумать новое слово или произношение и действительно преуспеть в изобретении того, что со временем войдет в язык, но в целом у накапливающихся изменений нет какого-то конкретного человеческого автора — ни намеренного, ни случайного.

Народное искусство и музыка, народная медицина и прочие продукты подобных традиционных процессов часто бывают блестяще приспособлены для весьма сложных и специфических целей. Однако, как бы ни были прекрасны эти плоды культурной эволюции, нам следует противостоять сильному искушению постулировать для их объяснения некий мифический народный гений или мистическое коллективное сознание. Эти превосходные конструкции зачастую действительно обязаны некоторыми своими чертами намеренным улучшениям со стороны отдельных людей на их пути, однако они могут возникать и в результате точно такого же слепого, механического, лишенного всякого предвидения процесса отбора и дублирования, который создал изысканные конструкции живых организмов путем естественного отбора. В обоих случаях «судейство» сурово, аскетично и лишено воображения. Матушка-Природа — это бухгалтер-обыватель, которого волнует лишь сиюминутная выгода в виде дифференциального воспроизведения; она не делает поблажек многообещающим кандидатам, не способным выдержать текущую конкуренцию. В самом деле, лишенный слуха и забывчивый певец, который едва попадает в ноты и забывает почти каждую услышанную песню, но способен запомнить эту одну запоминающуюся песню, вносит столь же весомый вклад в контроль качества народного творчества (воспроизводя эту будущую классику за счет всех конкурирующих песен), как и самый одаренный мелодист.

Слова существуют. Из чего они сделаны? Из сжатого воздуха? Чернил? Некоторые экземпляры слова «кошка» (cat) сделаны из чернил, другие — из всплесков акустической энергии в атмосфере, третьи — из узоров светящихся точек на экранах компьютеров, а какие-то беззвучно возникают в мыслях. И объединяет их лишь то, что в знаковой системе, называемой языком, они считаются «одним и тем же» (экземплярами одного и того же типа, как выражаются философы). Слова — настолько привычные объекты в нашем пропитанном языком мире, что мы склонны думать о них как о бесспорно осязаемых вещах, столь же реальных, как чайные чашки и капли дождя, однако на самом деле они весьма абстрактны — даже более абстрактны, чем голоса, песни, стрижки или возможности (и из чего же сделаны они?). Что есть слова? По сути, слова — это своего рода пакеты информации, рецепты использования голосового аппарата и ушей (или рук и глаз) — а также мозга — вполне определенным образом. Слово — это больше, чем звук или написание. К примеру, fast звучит и пишется одинаково в английском и немецком языках, но имеет в них совершенно разные значения и роли. Два разных слова, у которых совпадают лишь некоторые внешние свойства. Слова существуют. Существуют ли мемы? Да, потому что существуют слова, а слова — это мемы, которые можно произнести. Другие мемы представляют собой нечто подобное — пакеты информации или рецепты выполнения действий, отличных от