Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

впечатлить самок своего вида, которые выбирают партнера лишь после тщательного осмотра построек соперников. Это пример убегающего полового отбора, разновидности естественного отбора, в которой ключевую избирательную роль играет разборчивая самка. Ее предпочтения на протяжении многих поколений могут лавинообразно перерастать в крайне специфические и обременительные требования — подобные капризам пав, которые вынуждают самцов павлинов отращивать великолепные — и при этом невероятно затратные и неудобные — хвосты. (Прекрасный обзор этой темы см. в: Cronin, 1991.) Яркий окрас самцов птиц — наиболее изученный пример полового отбора. В этих случаях первоначальное смещение во врожденных капризах самок (например, предпочтение синего цвета желтому) за счет положительной обратной связи усиливается, приводя к появлению насыщенно-синих самцов: чем синее, тем лучше. Если бы большинство самок в изолированной популяции вида случайно предпочло желтый цвет синему, убегающий отбор привел бы к появлению ярко-желтых самцов. В окружающей среде нет ничего, что делало бы желтый цвет лучше синего или наоборот, за исключением господствующего вкуса самок данного вида, который оказывает мощное, пусть и произвольное, селективное давление.

Как подобный процесс убегающего полового отбора мог сформировать причудливые излишества религии? Несколькими путями. Во-первых, со стороны человеческих самок мог происходить прямой половой отбор по психологическим признакам, способствующим религиозности. Возможно, они предпочитали самцов, демонстрировавших чувствительность к музыке и ритуалам, что затем могло лавинообразно перерасти в склонность к экстатическим состояниям. Обладавшим таким предпочтением самкам не обязательно было понимать, почему оно у них возникло; это мог быть просто каприз, слепой личный вкус, побуждавший их делать выбор. Но если выбранные ими партнеры случайно оказывались лучшими кормильцами и более верными семьянинами, то эти матери и отцы, как правило, выращивали больше детей и внуков, чем остальные, и тогда распространялись как чувствительность к ритуалам, так и влечение к тем, кто эти ритуалы любит. Или же тот же каприз мог иметь селективное преимущество только потому, что его разделяло большинство самок, из-за чего сыновья, лишенные модной чувствительности к ритуалам, отвергались разборчивыми самками. (И если бы у влиятельной группы наших прародительниц без всякой видимой причины возник вкус к мужчинам, прыгающим под дождем, то мы, мужчины, теперь не могли бы усидеть на месте во время ливня. Женщины могли разделять или не разделять нашу склонность прыгать в такую погоду, но они определенно выбирали бы тех парней, которые это делают, — именно в этом и заключается суть классической гипотезы полового отбора.) Идея о том, что музыкальный талант — это верный путь в женские объятия, безусловно, всем знакома; вероятно, благодаря ей ежегодно продается миллион гитар. И в этом вполне может быть доля правды. Это может быть генетически передаваемая склонность со значительной вариативностью в популяции, однако нам следует рассмотреть и культурные аналоги полового отбора. Поразительны церемонии потлача у коренных американцев Северо-Запада: ритуальные демонстрации демонстративной щедрости, в которых люди соревнуются друг с другом в том, кто сможет раздать больше всех, иногда доводя себя до разорения. Эти обычаи несут на себе явные следы того, что они были созданы эскалатором положительной обратной связи, подобным тем, что сформировали павлиньи хвосты и гигантские рога ирландского лося. Другие социальные явления также демонстрируют инфляционные спирали дорогостоящей и, по сути, произвольной конкуренции: среди наиболее часто обсуждаемых примеров — хвостовые плавники на автомобилях 1950-х годов, подростковая мода и праздничная уличная иллюминация на Рождество, но существуют и другие.

Более миллиона лет наши предки изготавливали прекрасные «ашельские рубила» — грушевидные каменные орудия самых разных размеров, любовно обработанные и редко несущие на себе хоть какие-то следы износа. Очевидно, что наши предки тратили на их изготовление массу времени и сил, причем за долгие эпохи их дизайн практически не изменился. Были найдены огромные тайники, содержащие сотни и даже тысячи таких рубил (Mithen, 1996). Археолог Томас Уинн (Wynne, 1995) высказал мнение, что «трудно переоценить, насколько странным кажется рубило в сравнении с продуктами современной культуры». «Это биофакты», — сказал один археолог, придумав новый термин и вдохновив научного писателя Марека Кона (Kohn, 1999) выдвинуть поразительную гипотезу. Геофакты — так археологи называют камни, которые выглядят как артефакты, но ими не являются: они представляют собой лишь непреднамеренный результат некоего геологического процесса. Кон предполагает, что эти рубила могут быть не столько артефактами, сколько биофактами, больше напоминающими шалаш птицы-шалашника, чем лук и стрелы охотника, — то есть демонстративно дорогостоящей рекламой превосходства самцов, уловкой, которая передавалась культурным, а не генетическим путем, в рамках традиции, господствовавшей в битве полов на протяжении миллиона лет. Гоминидам, которые так усердно трудились ради участия в этом состязании, не нужно было понимать рациональный смысл этого занятия — точно так же, как самцам пауков, которые ловят насекомое и аккуратно заворачивают его в паутину, чтобы преподнести самке в качестве «брачного подарка» во время ухаживания. Это весьма спекулятивное и спорное утверждение, но оно пока не опровергнуто, и оно полезным образом обращает наше внимание на возможности, которые иначе могли бы ускользнуть от нас. Каковы бы ни были причины, наши предки при любой возможности не жалели времени и сил на создание неиспользуемых, судя по всему, изделий — прецедент, о котором стоит помнить, когда мы поражаемся колоссальным затратам на гробницы, храмы и жертвоприношения.

Также следует исследовать взаимосвязь между культурным и генетическим наследованием. Рассмотрим, к примеру, хорошо изученный случай переносимости лактозы взрослыми. Многие из нас во взрослом возрасте могут без труда пить и усваивать сырое молоко, однако многие другие — у которых, разумеется, не возникало сложностей с употреблением молока во младенчестве, — после выхода из младенческого возраста теряют способность его переваривать, поскольку по окончании грудного вскармливания их организм отключает ген, отвечающий за выработку лактазы, необходимого фермента, что является нормой для млекопитающих. Кто переносит лактозу, а кто нет? Генетики видят здесь четкую закономерность: переносимость лактозы сосредоточена в человеческих популяциях, происходящих от молочных культур, в то время как непереносимость лактозы обычна для тех, чьи предки никогда не разводили молочный скот, например китайцев и японцев.15 Переносимость лактозы передается генетически, а вот пастушество — склонность ухаживать за стадами животных, от которой зависит этот генетический признак, — передается культурным путем. Предположительно, оно могло бы передаваться генетически, но, насколько нам известно, этого не произошло. (В конце концов, у бордер-колли, в отличие от детей баскских пастухов, пастушьи инстинкты были выведены селекцией [Dennett, 2003c,d].)

Кроме того, существуют денежные теории, согласно которым религии представляют собой культурные артефакты, подобные денежным системам: это созданные сообществом системы, которые несколько раз эволюционировали культурным путем. Их присутствие в каждой культуре легко объясняется