Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

Доктрина Помио Кивунг гласит, что соблюдение Десяти законов (измененной версии Декалога [Десяти заповедей]) и верное исполнение обширного свода ритуалов, включая уплату штрафов с целью получения отпущения грехов, необходимы для нравственного и духовного совершенствования, требующегося для того, чтобы ускорить возвращение предков. Самый важный из этих ритуалов направлен на умилостивление предков, составляющих так называемое «Деревенское правительство». Возглавляемое Богом Деревенское правительство включает в себя тех предков, которых Бог простил и довел до совершенства.

Духовными лидерами Помио Кивунг были его основатель Кориам, его главный помощник Бернард и преемник Кориама Колман. Последователи считали всех троих уже вошедшими в Деревенское правительство и, следовательно, божествами. Все трое физически пребывали на земле (конкретно в регионе Помио этой провинции), но их души все это время обитали с предками.

Достижение достаточного коллективного очищения является решающим условием для возвращения предков и начала «Периода компаний». Период компаний станет эрой беспрецедентного процветания, которое наступит благодаря передаче знаний и промышленной инфраструктуры для производства технологических чудес и материальных благ, подобных тем, что есть в западном мире. [Lawson and McCauley, 2002, p. 90]

Эти случаи могут быть исключительными. Вы можете верить, что ваша религия возникла тогда, когда ее фундаментальная истина была открыта Богом кому-то, кто затем передал ее остальным. Она процветает сегодня, потому что вы и другие приверженцы вашей веры знаете, что это истина, а Бог благословил вас и укрепил вашу верность. Для вас все просто. Но почему же тогда существуют все остальные религии? Если те люди просто заблуждаются, почему их верования не рушатся так же легко, как ложные представления о земледелии или устаревшие методы строительства? Вы можете думать, что со временем они рухнут, оставив стоять лишь истинную религию — вашу. Конечно, есть определенные основания так полагать. Помимо нескольких десятков крупных религий в сегодняшнем мире — тех, число приверженцев которых исчисляется сотнями тысяч или миллионами, — признаны тысячи менее многочисленных религий. Каждый день возникает две или три религии, и типичная продолжительность их жизни составляет менее десятилетия.1 Невозможно узнать, сколько отдельных религий процветало какое-то время за последние десять, пятьдесят или сто тысяч лет, но их число может достигать даже миллионов, и все их следы теперь утеряны навсегда.

Некоторые религии имеют подтвержденную историю, насчитывающую несколько тысячелетий, — но только если мы будем достаточно великодушны при определении их границ. Мормонской церкви менее двухсот лет, о чем напоминает нам ее официальное название: Церковь Иисуса Христа Святых последних дней. Протестантизму менее пятисот лет, исламу — менее полутора тысяч, христианству — менее двух тысяч лет. Иудаизм не насчитывает и вдвое большего возраста, к тому же современные формы иудаизма значительно эволюционировали по сравнению с самым ранним из поддающихся идентификации иудаизмом, хотя разновидности иудаизма — ничто по сравнению с буйным расцветом вариаций, порожденных христианством за последние два тысячелетия.

С биологической точки зрения это короткие промежутки времени. Они не кажутся долгими даже по сравнению с возрастом других элементов человеческой культуры. Письменности более пяти тысяч лет, земледелию — более десяти тысяч, а языку — кто знает? — может быть, «всего» сорок тысяч лет, а может быть, в десять или двадцать раз больше. Это спорная тема для исследований, и поскольку общепринято, что полноценные естественные языки должны были развиться из неких праязыков (которые могли эволюционировать сотни тысяч лет), не существует единого мнения о том, что вообще считать датой рождения языка. Язык старше религии? Как бы мы ни датировали его зарождение, язык намного, намного старше любой из ныне существующих религий или даже любой религии, о которой мы имеем хоть какие-то исторические или археологические сведения. Самым ранним впечатляющим археологическим свидетельством религии являются сложные кроманьонские захоронения в Чешской Республике, их возраст составляет около двадцати пяти тысяч лет.2 Трудно сказать наверняка, однако нечто подобное религии вполне могло существовать с первых дней появления языка или даже раньше. Какими были наши предки до того, как появилось хоть что-то похожее на религию? Были ли они похожи на группы шимпанзе? О чем они — если вообще о чем-то — разговаривали, помимо еды, хищников и брачных игр? О погоде? Сплетничали? Какова была психологическая и культурная почва, на которой религия впервые пустила корни?

Мы можем попытаться двигаться в обратном направлении, экстраполируя данные под руководством нашего фундаментального биологического ограничения: каждый инновационный шаг должен был каким-то образом «окупать себя» в той существующей среде, в которой он впервые возник, независимо от того, какой могла стать его роль в последующих условиях. Что же тогда могло бы объяснить как разнообразие, так и сходство религиозных идей, которые мы наблюдаем по всему миру? Обусловлены ли эти сходства тем, что все религиозные идеи происходят от одной идеи-предка, передававшейся из поколения в поколение по мере расселения людей по земному шару, или же подобные идеи самостоятельно открывались заново практически в каждой культуре просто потому, что они являются истиной, достаточно очевидной, чтобы со временем прийти людям в голову? Это, безусловно, наивные упрощения, но по крайней мере они представляют собой попытки поставить прямые вопросы и ответить на них — вопросы, которые часто остаются без внимания со стороны тех, кто теряет к ним интерес, как только находит для религии некую цель или функцию, кажущуюся им правдоподобной: например, удовлетворение некой достаточно великой «человеческой потребности», оправдывающей очевидные затраты времени и сил, которых требует религия. Три излюбленные цели, или смысла существования, религии состоят в том, чтобы

утешать нас в наших страданиях и облегчать страх смерти

объяснять вещи, которые мы никак иначе объяснить не можем

способствовать групповому сотрудничеству перед лицом испытаний и врагов

В защиту этих утверждений были написаны тысячи книг и статей, и столь убедительные и знакомые идеи, вероятно, хотя бы отчасти верны, но если вы остановитесь на какой-то одной из них или даже на всех трех вместе взятых, вы поддадитесь недугу, часто встречающемуся в гуманитарных и социальных науках: преждевременному удовлетворению любопытства. Ведь спросить и понять можно еще очень многое. Почему именно эти идеи должны утешать людей? (И почему именно они утешают? Может быть, найдутся идеи получше, дающие больше утешения?) Почему именно эти идеи привлекают людей в качестве объяснений загадочных событий? (И как они вообще могли возникнуть? Неужели какой-нибудь доморощенный «протоученый» наткнулся на сверхъестественную теорию и с энтузиазмом принялся обращать в нее соседей?) Каким образом эти идеи