Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

Как только животные начали принимать интенциональную установку, началась своего рода гонка вооружений с уловками и контруловками, обманными маневрами и разумным распознаванием обмана, что привело разум животных к еще большей утонченности и силе. Если вы когда-нибудь пытались поймать дикое животное или поставить на него капкан, вы имеете некоторое представление о том, какая хитрость выработалась у них в процессе эволюции. (Сбор моллюсков, напротив, — детская забава. Моллюски не развили в себе интенциональную установку, хотя у них и есть простые, мгновенно срабатывающие HADD.)

Полезность интенциональной установки для описания и прогнозирования поведения животных неоспорима, но это не значит, что сами животные понимают, что именно они делают. Когда птица, гнездящаяся на земле, уводит хищника от своих птенцов, используя отвлекающую демонстрацию, она убедительно изображает сломанное крыло, создавая заманчивую иллюзию легкого ужина для наблюдающего хищника, однако ей самой вовсе не обязательно понимать эту хитрую уловку. Ей действительно необходимо понимать условия вероятного успеха, чтобы лучше приспосабливать свое поведение к меняющимся обстоятельствам, но ей нужно осознавать глубокий смысл своих действий ничуть не больше, чем кукушонку — понимать, зачем он выталкивает чужие яйца из гнезда, чтобы максимизировать количество пищи, которую он получит от приемных родителей.

У исследователей есть несколько других терминов для интенциональной установки. Некоторые называют её «моделью психического» (Premack and Woodruff, 1978; Leslie, 1987; Gopnik and Meltzoff, 1997), но с этой формулировкой связаны определенные проблемы, поэтому я буду придерживаться своей более нейтральной терминологии.5 Всякий раз, когда животное относится к чему-то как к агенту, обладающему убеждениями и желаниями (знаниями и целями), я говорю, что оно принимает интенциональную установку или относится к этому объекту как к интенциональной системе. Интенциональная установка — полезный ракурс для животного во враждебном мире (Sterelny, 2003), поскольку вокруг есть существа, которые могут хотеть его заполучить и могут иметь убеждения о том, где оно находится и куда направляется. Среди видов, у которых развилась интенциональная установка, наблюдается значительное разнообразие в степени её сложности. Столкнувшись с угрожающим соперником, многие животные способны принять информационно выверенное решение — отступить или ответить на блеф соперника, но существует крайне мало доказательств того, что они вообще понимают, что и зачем они делают. Существуют некоторые (спорные) свидетельства того, что шимпанзе может верить, будто другой агент — скажем, шимпанзе или человек — знает, что еда лежит в коробке, а не в корзине. Это интенциональность второго порядка (Dennett, 1983), включающая убеждения об убеждениях (или убеждения о желаниях, или желания об убеждениях и т. д.), но нет никаких доказательств (пока), что какое-либо животное, кроме человека, может хотеть, чтобы вы верили, будто оно думает, что вы прячетесь за деревом слева, а не справа (интенциональность третьего порядка). Но даже дети дошкольного возраста с удовольствием играют в игры, где один ребенок хочет от другого, чтобы тот притворился, будто не знает того, во что первый ребенок хочет заставить его поверить (интенциональность пятого порядка): «Ты будь шерифом и спроси меня, куда побежали разбойники!»

Как бы ни обстояли дела с животными — а эта тема является предметом активных и жарких научных споров6 — нет абсолютно никаких сомнений в том, что нормальных людей не нужно учить воспринимать мир как наполненный множеством агентов, которые, подобно им самим, обладают убеждениями и желаниями, а также убеждениями и желаниями относительно убеждений и желаний других, и убеждениями и желаниями относительно убеждений и желаний, которые другие имеют на их счет, и так далее. Это виртуозное использование интенциональной установки возникает само собой, естественным образом, и приводит к насыщению человеческой среды обыденной психологией (Dennett, 1981). Мы воспринимаем мир как наполненный не просто движущимися человеческими телами, но существами помнящими и забывающими, мыслящими и надеющимися, злодеями и простаками, нарушителями обещаний и источниками угроз, союзниками и врагами. Действительно, те люди, которым трудно воспринимать мир с этой точки зрения — наиболее изученной категорией здесь являются люди с аутизмом, — имеют гораздо более тяжелую инвалидность, чем те, кто родился слепым или глухим (Baron-Cohen, 1995; Dunbar, 2004).

Наша врожденная потребность принимать интенциональную установку настолько сильна, что нам действительно трудно отключить её, когда она перестает быть уместной. Когда умирает тот, кого мы любим или даже просто хорошо знаем, мы внезапно сталкиваемся с масштабной задачей когнитивного обновления: перестроить все наши мыслительные привычки так, чтобы они соответствовали миру, в котором стало на одну знакомую интенциональную систему меньше. «Интересно, понравилось бы ей...», «Знает ли она, что я...», «О, смотри, она всегда об этом мечтала...» Значительная часть боли и замешательства, которые мы испытываем при столкновении со смертью, вызвана частыми, даже навязчивыми напоминаниями, которые наши привычки, связанные с интенциональной установкой, подбрасывают нам — подобно назойливой всплывающей рекламе, только гораздо, гораздо хуже. Мы не можем просто удалить файл из нашей памяти, да и в любом случае нам не хотелось бы иметь такую возможность. Многие привычки сохраняются благодаря удовольствию, которое мы получаем, потакая им.7 И поэтому мы зацикливаемся на них, летя на них как мотыльки на пламя свечи. Мы сохраняем реликвии и другие вещи, напоминающие об ушедших, создаем их изображения и рассказываем о них истории, чтобы продлить эти привычки ума, даже когда они начинают угасать.

Но здесь возникает проблема: труп является мощным источником болезней, и в процессе эволюции у нас выработался сильный компенсаторный врожденный механизм отвращения, заставляющий нас держаться на расстоянии. Влекомые тоской и отторгаемые отвращением, мы пребываем в крайнем смятении, когда оказываемся перед трупом любимого человека. Неудивительно, что этот кризис играет столь центральную роль в зарождении религий по всему миру. Как подчеркивает Буайе (Boyer, 2001, p. 203), с трупом необходимо что-то делать, и это действие должно удовлетворять или утихомиривать конкурирующие врожденные порывы диктаторской силы. То, что, по-видимому, развилось повсеместно — «хороший трюк» для выхода из отчаянного положения, — это сложная церемония, удаляющая опасное тело из повседневного окружения путем погребения или сожжения, в сочетании с интерпретацией непрекращающегося срабатывания привычек интенциональной установки (общих для всех, кто знал усопшего) как невидимого присутствия этого агента в качестве духа, своего рода виртуальной личности, созданной смятенным состоянием ума выживших — личности почти столь же яркой и полнокровной, как живой человек.

Какую роль в этом играет язык, если вообще играет? Являемся ли мы единственным видом млекопитающих, который хоронит своих мертвецов, просто потому, что мы единственный вид, способный говорить о том, что нас объединяет, когда мы сталкиваемся со свежим трупом? Свидетельствуют ли погребальные обряды неандертальцев о том, что у них