Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

случается, ни разу на миллион рождений. Мутации в ДНК почти никогда не происходят — ни разу на триллион копирований, — но эволюция зависит от них. Возьмите совокупность редких случайностей — событий, которые почти никогда не происходят — и разделите их на счастливые случайности, нейтральные случайности и фатальные случайности; усильте эффекты счастливых случайностей — что происходит автоматически при наличии репликации и конкуренции, — и вы получите эволюцию.)

Новоиспеченные меметики часто упускают из виду тот факт, что часть «жизненного» цикла мема составляет его ежесекундное соперничество с другими идеями — не только с другими мемами, но и вообще с любой мыслью, которая может прийти в голову человеку, — внутри мозга-носителя. Прокручивание в голове — намеренное или невольное — и есть репликация. Мы можем попытаться сделать что-то мемом — или просто воспоминанием, — осознанно повторяя это про себя (номер телефона, правило поведения), либо же, если мы предоставим всему идти «своим чередом», врожденные предвзятости нашего мозга будут автоматически заставлять нас прокручивать в голове то, что их щекочет. Собственно говоря, именно в этом, вероятно, и кроется источник эпизодической памяти, нашей способности вспоминать события собственной жизни. Что у вас было на завтрак в ваш прошлый день рождения? Вы, скорее всего, не помните. А что на вас было надето во время свадьбы? Это вы, вероятно, помните, поскольку прокручивали это в памяти множество раз: до, во время и после свадьбы. В отличие от компьютерной памяти, представляющей собой хранилище равных возможностей, способное без труда записать всё, что в него загрузят, память человеческого мозга конкурентна и предвзята. Она формировалась на протяжении эонов эволюции, чтобы запоминать одни вещи легче, чем другие. Частично это достигается за счет избирательного повторения: мозг задерживает внимание на жизненно важном и стремится отбросить пустяки после первого же ознакомления. И со своей задачей он справляется весьма неплохо, ориентируясь на признаки, которые по стечению обстоятельств соответствовали тому, что оказывалось жизненно важным в прошлом. Хороший совет для потенциального мема звучит так: если хочешь множества повторений (репликаций), постарайся выглядеть важным!

Память человека предвзята в пользу жизненно важных сочетаний, но то же самое, по-видимому, верно и для памяти всех остальных животных. Однако память животных, вероятно, оставалась относительно невосприимчивой к фантазиям по простой причине: из-за отсутствия языка мозг животных не имел возможности наводнять себя лавиной комбинаций, не встречающихся в естественной среде. Каким образом встревоженная обезьяна могла бы выдумать противоречащее интуиции сочетание ходячего дерева или невидимого банана — идеи, которые действительно могли бы увлечь разум обезьяны, будь они только ему представлены?

Знаем ли мы наверняка, что нечто подобное процессу генерации фантазий происходило у нашего вида (и только у нашего вида) на протяжении тысяч лет? Нет, но это серьезная возможность, заслуживающая дальнейшего исследования. Используя лишь тот материал, который эволюция подготовила для других целей, эта гипотеза могла бы объяснить поразительно богатое воображение, которое каким-то образом должно быть ответственным за всемирный зверинец мифических существ и демонов. Поскольку самих этих монстров никогда не существовало, их пришлось «изобрести» — либо намеренно, либо непреднамеренно (подобно тому, как были изобретены языки). Это дорогостоящие творения, и исследования и разработки (НИОКР), необходимые для решения такой задачи, должны были обеспечиваться чем-то, что могло само себя окупить. Пока что я оставил эту гипотезу весьма неопределенной, но существуют и более конкретные ее формулировки, обладающие тем огромным преимуществом, что их следствия поддаются проверке. Мы можем начать прочесывать мифологию народов мира в поисках закономерностей, которые предсказывались бы одними версиями гипотезы, но не другими.

И нам не обязательно ограничиваться человеческим видом. Эксперименты по типу тех, что ставил Скиннер, провоцируя суеверия у голубей, могли бы пролить свет на предвзятости и уязвимые места в механизмах памяти обезьян — подобно тому, как знаменитые опыты Нико Тинбергена с чайками (1948, 1959) выявили особенности их восприятия. У взрослой самки чайки на клюве есть оранжевое пятно, в которое птенцы инстинктивно клюют, побуждая самку срыгнуть пищу и покормить их. Тинберген показал, что птенцы клюют еще охотнее утрированные картонные макеты оранжевого пятна — так называемые сверхнормальные стимулы. Паскаль Буайе (2001) отмечает, что на протяжении эонов люди также обнаруживали и эксплуатировали свои собственные сверхнормальные стимулы:

Не существует человеческого общества без какой-либо музыкальной традиции. Хотя эти традиции очень разнообразны, некоторые принципы можно обнаружить повсюду. Например, музыкальные звуки всегда ближе к чистому звуку, чем к шуму… Слегка преувеличивая, можно сказать, что из музыкальных звуков вы получаете «сверхгласные» (чистые частоты в отличие от смешанных, определяющих обычные гласные) и чистые согласные (производимые ритмическими инструментами и атакой большинства инструментов). Эти свойства делают музыку интенсифицированной формой звукового опыта, благодаря которой кора головного мозга получает очищенные и потому концентрированные дозы того, что обычно ее активирует… Это явление характерно не только для музыки. Люди повсеместно наполняют свое окружение артефактами, которые избыточно стимулируют их зрительную кору, например, предлагая чистые насыщенные цвета вместо тусклых коричневых и зеленых тонов привычной им среды… Точно так же наша зрительная система чувствительна к симметрии объектов. В частности, весьма важна двусторонняя (билатеральная) симметрия; когда две стороны животного или человека выглядят одинаково, это означает, что они обращены к вам лицом — а это важный аспект взаимодействия не только с людьми, но также с добычей и хищниками. И вновь, вы не найдете ни одной человеческой группы, где люди не создавали бы визуальных штуковин с подобным симметричным устройством, начиная от простейшего макияжа или прически и заканчивая узорами на тканях и внутренним убранством жилищ [с. 132–133].

Почему у других видов нет искусства? И вновь напрашивающийся ответ — что не означает, будто он доказан, а лишь то, что его вполне можно доказать, — заключается в том, что из-за отсутствия языка у них нет инструментов для создания суррогатных комбинаций стимулов, а следовательно, нет и той перспективы, которая позволяет исследовать комбинаторику собственных органов чувств.1 Используя пристальное наблюдение и метод проб и ошибок, Тинберген искусно конструировал сверхнормальные стимулы, которые вовлекали его птиц (и других животных) в целую череду причудливых форм поведения. Без сомнения, животные порой и сами попадают в ловушку, случайно обнаружив в природе какой-нибудь сверхнормальный стимул и позволяя ему делать свое дело, но что они делают дальше? Повторяют это, если им приятно, однако генерация разнообразия, от которой зависит подлинное исследование возможностей дизайна, им, скорее всего, недоступна.

Подведем промежуточный итог: незабываемые нимфы, феи, гоблины и демоны, которыми переполнены мифологии всех народов, — это плоды воображения, порожденные нашей сверхактивной привычкой усматривать чью-то