Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

обязательно должен был быть полноценный членораздельный язык? Вот лишь некоторые из вопросов, на которые нам следует попытаться ответить. Языки мира изобилуют глаголами для обозначения основных видов манипуляций с убеждениями и желаниями: мы, например, притворяемся и лжем, но также блефуем, подозреваем, льстим, хвастаемся, искушаем, отговариваем, приказываем, запрещаем и не повинуемся. Была ли наша виртуозность как естественных психологов предпосылкой для наших языковых способностей, или же всё обстояло наоборот: использование языка сделало возможным появление наших психологических талантов? Это еще одна спорная область современных исследований, и истина, скорее всего, как это часто бывает, заключается в том, что имел место процесс коэволюции, где каждая способность подпитывала другую. По всей видимости, сам акт вербального общения требует некоторого понимания интенциональности третьего порядка: я должен хотеть, чтобы вы осознали, что я пытаюсь вас информировать, дабы заставить вас поверить в то, что я говорю (Grice, 1957, 1969; Dennett, 1978; но см. также Sperber and Wilson, 1986). Но, подобно птенцу кукушки, ребенок может начать этот путь совершенно неосознанно, успешно общаясь без всякого рефлексивного осмысления структуры, лежащей в основе любого интенционального общения, и даже не понимая толком, что он вообще общается.

Как только вы начнете говорить (с другими людьми), вы окажетесь в потоке новых слов, некоторые из которых будете более или менее понимать; некоторые из этих объектов восприятия, такие как слова «притворяться», «хвастаться» и «искушать», помогут привлечь и сфокусировать ваше внимание на случаях притворства, хвастовства и искушения, предоставляя вам массу даровой практики в обыденной психологии. В то время как шимпанзе и некоторые другие млекопитающие также могут быть «естественными психологами» (как назвал их Николас Хамфри [Nicholas Humphrey, 1978]), поскольку они лишены языка, им никогда не удается обменяться наблюдениями или обсудить те или иные случаи с другими естественными психологами. Выражение интенциональной установки в вербальном общении не только повышает чувствительность, проницательность и гибкость отдельных обыденных психологов, но также увеличивает масштабы и усложняет те обыденно-психологические явления, на которые они обращают внимание. Лиса может быть хитрой, но у человека, способного польстить вам заявлением, что вы хитры как лиса, в арсенале имеется куда больше уловок, чем у самой лисы, причем с огромным отрывом.

Язык дал нам возможность напоминать себе о вещах, которые в данный момент не воспринимаются нашими органами чувств, подолгу размышлять о темах, которые иначе ускользали бы от нас, и это вывело на передний план виртуальный мир воображения, населенный наиболее важными для нас агентами — как живыми, но отсутствующими, так и умершими, которые ушли, но не были забыты. Избавленные от корректирующего давления последующих реальных встреч в физическом мире, эти виртуальные агенты могли свободно развиваться в наших умах, усиливая наши стремления или страхи. Разлука усиливает любовь — или же, если отсутствующий наяву внушал некоторый страх, делает его еще более ужасающим. Это все еще не приводит наших предков к религии, но подталкивает их к постоянному — даже навязчивому — воспроизведению и развитию некоторых своих мыслительных привычек.

Глава 4 Экстраполируя эти данные на предысторию человечества с помощью биологического мышления, мы можем предположить, как народные религии возникали без сознательного и преднамеренного замысла, точно так же, как возникали языки, — путем взаимозависимых процессов биологической и культурной эволюции. В основе человеческой веры в богов лежит инстинкт, срабатывающий от малейшего толчка: склонность приписывать агентность — убеждения, желания и другие ментальные состояния — любому сложному движущемуся объекту.

Глава 5 Ложные тревоги, порождаемые нашей гиперактивной склонностью искать агентов повсюду, где происходит какое-то действие, служат теми раздражителями, вокруг которых образуются жемчужины религии. Распространяются только лучшие, наиболее «дружественные разуму» варианты, удовлетворяя — или делая вид, что удовлетворяют — глубокие психологические и физические потребности, а затем они дополнительно шлифуются в результате непрекращающейся «обрезки» процессами отбора.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Религия: ранние времена.

1 Слишком много агентов: борьба за пространство для мысленного повторения

Я могла бы медленно и успокаивающе повторять про себя список прекрасных цитат глубоких умов — если бы только смогла вспомнить хоть одну из этих проклятых штук.

— Дороти Паркер

То, что поначалу кажется полезной роскошью, дающей преимущество в стремительно меняющемся мире, со временем неизбежно превращается в необходимость. Сегодня мы все удивляемся, как вообще могли жить без телефонов, водительских прав, кредитных карт и компьютеров. То же самое когда-то произошло с языком и интенциональной установкой. То, что начиналось как Хороший Трюк, быстро переросло в практическую необходимость человеческой жизни, по мере того как наши предки становились все более социальными и все активнее пользовались языком. И, как уже отмечалось на более простом примере с HADD, хорошего тоже может быть в избытке. Постоянное ощущение присутствия ушедших из жизни знакомых в виде призраков — далеко не единственный случай чрезмерного срабатывания интенциональной установки в жизни наших предков. Практика приписывания избыточных намерений движущимся объектам в окружающей среде называется анимизмом, что буквально означает наделение движущегося душой (латинское anima). Люди, которые ласково уговаривают свои барахлящие автомобили или ругаются на компьютеры, демонстрируют реликтовые следы анимизма. Вероятно, они не относятся к собственным речевым актам вполне серьезно, а просто позволяют себе то, от чего им становится легче. Тот факт, что это действительно помогает им почувствовать себя лучше и практикуется, по-видимому, людьми всех культур, указывает на то, насколько глубоко в человеческой биологии укоренилось стремление относиться к вещам — особенно к тем, что вызывают досаду, — как к агентам, обладающим убеждениями и желаниями. Но если сегодня наши вспышки анимизма носят скорее ироничный и сглаженный характер, то в прежние времена стремление реки течь к морю, а также добрые или злые намерения дождевых туч воспринимались настолько буквально и серьезно, что могли стать вопросом жизни и смерти — например, для тех несчастных душ, которых приносили в жертву ради утоления ненасытных желаний бога дождя.

Простые формы того, что мы могли бы назвать практическим анимизмом, пожалуй, вовсе не являются ошибками, но представляют собой чрезвычайно полезные способы отслеживания тенденций в поведении сконструированных объектов — как живых организмов, так и искусственных изделий. Садовод, который пытается выяснить, что предпочитают ее цветы и овощи, или обманом заставляет ветку кизила подумать, будто наступила весна, и распустить почки, занося ее в теплое помещение, вовсе не должен впадать в крайности и задаваться вопросом, о чем грезят ее петунии. Даже физические системы, не имеющие создателя, порой бывает полезно описывать в интенциональных или анимистических терминах: