Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

волю (агентность) во всем, что нас озадачивает или пугает. Это бездумно порождает колоссальное перенаселение идей об агентах, большинство из которых слишком глупы, чтобы хоть на мгновение удержать наше внимание; лишь немногие «хорошо сконструированные» проходят через турнир повторений, мутируя и совершенствуясь на ходу. Те же, что становятся общим достоянием и запоминаются, — это «прокачанные» победители миллиардов соревнований за время для мысленного повторения в мозгу наших предков. Это, конечно, не новая мысль, а лишь прояснение и расширение идеи, которая существовала на протяжении поколений. Как догадывался сам Дарвин:

«...вера в невидимые или духовные силы... кажется почти всеобщей... и нетрудно понять, как она возникла. Как только важные способности воображения, удивления и любопытства, вместе с некоторой способностью к рассуждению, развились хотя бы частично, человек естественным образом должен был почувствовать стремление понять происходящее вокруг него и начать смутно размышлять о собственном существовании». [1886, с. 65]

Пока все идет хорошо, но то, что мы сейчас объяснили, — это суеверие, а не религия. Поиски эльфов в саду или бабайки под кроватью — это (пока еще) не религия.

Чего же не хватает? Во-первых, веры! Ибо, хотя Дарвин и говорит о вере в духовные сущности, мы пока не предложили объяснения, которое обосновывало бы нечто столь же сильное. До сих пор ничего не было сказано о необходимости верить в ту навязчивую идею, которая то и дело прокручивается у вас в голове; это может быть предчувствие, или изумление, или даже навязчиво отрицаемая крупица паранойи — а то и просто увлекательный кусочек сюжета. Никто никогда не верил в Золушку или Красную Шапочку, однако их сказки вполне верно передавались (с мутациями) из поколения в поколение. Многие сказки компенсируют то, что они не являются былью, наличием морали, что придает им очевидную ценность — для рассказчиков и слушателей, — восполняющую тот факт, что они не представляют собой информацию об окружающем мире. У других мораль явно отсутствует — чему, спрашивается, учит наших детей «Златовласка»? Тому, что нельзя вламываться в чужие дома? — и они, должно быть, удерживаются в турнире по передаче информации по менее очевидным причинам. Как обычно бывает в эволюционном контексте, здесь есть постепенный подъем промежуточных состояний ума, который необходимо пройти: от содрогающегося сомнения (неужели в лесу и правда живут злые ведьмы?) и нейтрального очарования (ковер-самолет — только представьте!) через терзающую неуверенность (единороги? ну, я ни одного не видел) и вплоть до твердой убежденности (Сатана так же реален, как вон та лошадь). Одного лишь очарования достаточно, чтобы запустить процесс мысленного повторения и копирования. Почти у каждого в голове есть четкий и устойчивый образ единорога, хотя мало кто в них верит; но вряд ли у кого-то есть образ пуду, хотя у них имеется явное преимущество — они реально существуют (можете проверить). Религия — это нечто гораздо большее, чем просто очарование контринтуитивными сущностями, наделенными волей.

2. Боги как заинтересованные стороны

Отчего же боги надо мной,

Которые наверняка всё знают,

Так мало думают обо мне,

Что позволяют тебе уйти...

— Коул Портер, «Every Time We Say Goodbye»

Культ предков, должно быть, кажется привлекательной идеей тем, кто сам вот-вот станет предком. — Стивен Пинкер, «Как работает разум»

В то время как другие биологические виды используют интенциональную установку весьма ограниченно — для предвосхищения действий хищников и добычи, а также для небольшого запугивания и блефа, — мы, люди, буквально одержимы своими личными отношениями с другими: переживаем за свою репутацию, невыполненные обещания и обязательства, анализируем свои привязанности и верность. В отличие от других видов, вынужденных постоянно беспокоиться о затаившихся хищниках и скудеющих источниках пищи, мы, люди, по большому счету обменяли эти насущные заботы на другие. Плата, которую наш вид внес за безопасность жизни в больших группах взаимодействующих и общающихся субъектов с различными интересами, заключается в необходимости постоянно отслеживать эти сложные планы и меняющиеся взаимоотношения. Кому я могу доверять? Кто доверяет мне? Кто мои соперники, а кто — друзья? Кому я задолжал, и чьи долги мне следует простить или взыскать? Человеческий мир кишит подобной стратегической информацией, если использовать термин Паскаля Буайе, и самое главное в ней (как и в карточной игре) заключается в следующем: «В социальном взаимодействии мы предполагаем, что доступ других людей к стратегической информации не является ни совершенным, ни автоматическим» (2001, с. 155). Знает ли она, что я знаю, что она хочет уйти от мужа? Знает ли хоть кто-нибудь, что это я украл свинью? Сюжеты всех великих саг, трагедий и романов, а также всех ситкомов и комиксов строятся на напряжении и сложностях, возникающих из-за того, что действующие лица в мире обладают неодинаковой стратегической информацией.

Как люди справляются со всей этой сложностью?2 Иногда, когда люди учатся новой карточной игре, учитель советует им выложить все карты на стол картинками вверх, чтобы каждый видел, что на руках у остальных. Это отличный способ обучения тактике игры. Он служит временным подспорьем для воображения: вы действительно видите то, что каждый человек в обычной ситуации скрывал бы, и потому можете строить свои рассуждения на фактах. Вам не приходится держать всё это в голове, ведь вы можете просто посмотреть на стол, как только понадобится подсказка. Это помогает развить навык мысленного представления того, где должны находиться карты, когда они скрыты. То, что работает за карточным столом, неосуществимо в реальной жизни. Мы не можем заставить людей раскрыть все свои секреты во время «тренировочной сессии» реальной жизни, но мы можем практиковаться «в автономном режиме», рассказывая и слушая истории, повествование в которых ведется от лица того, кто видит все карты вымышленных или исторических персонажей.

А что, если бы действительно существовали агенты, имеющие доступ ко всей стратегической информации! Какая мысль! Достаточно легко понять, что подобное существо — выражаясь термином Буайе, «агент с полным доступом» — представляло бы собой крайне привлекающий внимание вымысел, но, помимо этого, какая от него польза? Почему оно должно быть для людей важнее любой другой фантазии? Что ж, это могло бы помочь людям упростить размышления, необходимые для того, чтобы решить, как поступить дальше. Обзор мировых религий показывает, что агентами с полным доступом почти всегда оказываются предки — ушедшие, но отнюдь не забытые. По мере того как память об Отце шлифуется и приукрашивается во множестве пересказов детям, внукам и правнукам, его призрак может приобретать самые экзотические свойства, но в основе его образа лежит непревзойденное мастерство по части владения стратегической информацией.