Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

говорения: таких паттернов поведения, как рукопожатие или определенный неприличный жест, обычай снимать обувь при входе в дом, правостороннее движение или придание лодкам симметричной формы. Эту манеру поведения можно описать и целенаправленно преподать, но в этом нет необходимости: люди могут просто подражать действиям, которые видят у других. Точно так же, как могут распространяться особенности произношения, могут расходиться и варианты способов приготовления пищи, стирки белья или посадки сельскохозяйственных культур.

Существуют каверзные вопросы о том, каковы же границы мема — является ли ношение бейсболки козырьком назад одним мемом или двумя (ношение кепки и надевание её козырьком назад)? — но схожие проблемы возникают и с границами слов — стоит ли считать выражение «copping out» (идти на попятную) одним словом или двумя? — и, собственно, с генами. Граничные условия предельно четки для отдельных молекул ДНК или их составных частей, таких как нуклеотиды или кодоны (триплеты нуклеотидов, например AGC или AGA), но гены не укладываются ровно в эти границы. Иногда они распадаются на несколько обособленных фрагментов, и причины, по которым биологи называют разделенные цепочки кодонов частями одного гена, а не двух разных, во многом те же самые, по которым лингвисты выделяют выражения «tickle [my, his, her] fancy» (прийтись по вкусу) или «read [me, him, her] the riot act» (устроить нагоняй) как устойчивые идиомы, а не просто глагольные фразы, состоящие из нескольких слов. Такие сопряженные друг с другом части создают трудности для любого, кто пытается подсчитать гены, — не непреодолимые, но и не пустяковые. И то, что копируется и передается как в случае мемов, так и в случае генов, — это информация.

В последующих главах я еще вернусь к теме мемов, и поскольку чересчур рьяные сторонники меметики и не менее рьяные ее разоблачители превратили этот вопрос для многих в предмет жарких споров, мне необходимо защитить (относительно!) трезвую версию этой концепции как от некоторых ее друзей, так и от врагов. Впрочем, не всем обязательно участвовать в этих упражнениях по концептуальной гигиене, поэтому я перепечатал свое базовое введение в меметику — статью «Новые репликаторы» из недавней двухтомной «Энциклопедии эволюции», опубликованной издательством Оксфордского университета в 2002 году, — в качестве приложения А в конце этой книги.14 Для наших нынешних целей главная причина серьезно отнестись к меметическому подходу заключается в том, что он позволяет нам рассмотреть вопрос cui bono? (кому выгодно?) применительно к каждому элементу дизайна религии, не предрешая заранее, идет ли речь о генетической или культурной эволюции и является ли логическое обоснование того или иного элемента дизайна свободно парящим или же явно чьим-то конкретным обоснованием. Это расширяет пространство возможных эволюционных теорий, открывая простор для рассмотрения многоуровневых, смешанных процессов, избавляя нас от упрощенных представлений о «генах религии» на одном полюсе и «заговоре жрецов» на другом, и позволяет нам обратиться к гораздо более интересным (и более вероятным) сценариям того, как и почему развиваются религии. Эволюционная теория не сводится к какому-то одному приему, и когда марсиане берутся за создание теорий о земной религии, у них есть масса вариантов для изучения, которые я сейчас вкратце набросаю в их крайних вариантах, просто чтобы дать представление о ландшафте, который нам предстоит более тщательно исследовать в последующих главах.

Теории «сладкоежки»: Во-первых, обратите внимание на разнообразие вещей, которые мы любим поглощать или иным образом вводить в свой организм: для начала возьмем сахар, жир, алкоголь, кофеин, шоколад, никотин, марихуану и опиум. В каждом случае в организме существует эволюционно выработанная рецепторная система, предназначенная для обнаружения веществ (либо поглощаемых извне, либо синтезируемых внутри тела, таких как эндорфины или эндогенные аналоги морфина), высокая концентрация которых содержится в этих излюбленных продуктах. На протяжении веков наш сообразительный вид вел активные поиски, пробуя на вкус практически все, что встречалось в окружающей среде, и после тысячелетий проб и ошибок сумел открыть способы сбора и концентрации этих особых веществ, чтобы мы могли использовать их для (сверх)стимуляции наших врожденных систем. Марсиане могут задаться вопросом, нет ли в нашем организме также генетически сформировавшихся систем, призванных реагировать на нечто такое, что религии предоставляют в усиленном виде. Многие так и думали. Карл Маркс, возможно, был более прав, чем сам подозревал, когда назвал религию опиумом народа. Может ли быть так, что наряду с любовью к сладкому в нашем мозгу есть «центр бога»? Для чего бы он служил? За счет чего бы он окупался? Как формулирует это Ричард Докинз: «Если нейробиологи найдут в мозге „центр бога“, то ученые-дарвинисты вроде меня захотят узнать, почему этот центр возник в ходе эволюции. Почему те из наших предков, у которых была генетическая предрасположенность к формированию „центра бога“, выживали лучше, чем их соперники, у которых ее не было?» (2004b, p. 14).

Если подобное эволюционное объяснение справедливо, то люди с «центром бога» не просто выживали успешнее тех, у кого его не было, — они, как правило, оставляли больше потомства. Но нам следует остерегаться анахронизма, кроющегося в представлении об этой гипотетической врожденной системе как о «центре бога», поскольку первоначальный целевой стимул мог иметь мало общего с тем мощным раздражителем, который активирует её сегодня — в конце концов, у нас нет врожденного центра шоколадного мороженого или центра никотина. Бог может быть просто новейшим и самым концентрированным лакомством, которое запускает работу центра как-его-там у огромного числа людей. Какую выгоду извлекали те, кто удовлетворял свою тягу к этому самому как-его-там? Возможно даже, что никакого реального объекта, который можно было бы получить во внешнем мире, нет и никогда не было, а существовала лишь воображаемая или виртуальная цель; по сути, эволюционное преимущество давал сам поиск, а не обретение. В любом случае, если потребность — или, по крайней мере, пристрастие — к этому до сих пор не идентифицированному сокровищу стала генетически передаваемой частью человеческой природы, мы вмешиваемся в нее на собственный страх и риск.

Теории этого семейства открывают некоторые интересные возможности. И сахар, и сахарин запускают нашу систему «сладкоежки». Существуют ли заменители религии, которые могут быть найдены или созданы умелыми психоинженерами? Или — что еще интереснее — не являются ли сами религии своего рода сахарином для мозга, менее сытным, истощающим или опьяняющим, чем исходный и потенциально вредный целевой объект? Не является ли сама религия разновидностью народной медицины, с помощью которой мы занимаемся самолечением ради облегчения, используя методы терапии, отточенные тысячелетиями проб и ошибок? Существует ли генетическая изменчивость в религиозной восприимчивости, подобно огромной генетической изменчивости в