Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

применение их свободному времени, энергии и деньгам для облегчения некоторых мировых бед. Возможно, главная причина, по которой во многих регионах Америки религия берет на себя основную тяжесть забот, заключается в том, что люди действительно хотят помогать другим, а светские организации не выдержали конкуренции с религией в борьбе за преданность простых людей. Это важно, но это простая часть ответа, которая оставляет нетронутой сложную: как нам быть с теми, кого, по нашему искреннему убеждению, нагло обманывают? Оставить ли их в плену утешительных иллюзий или раскрыть обман? В конце концов я пришел к предварительному выводу, что Марджо Гортнер и помогавшие ему кинематографисты оказали обществу большую услугу, несмотря на боль и унижение, которые фильм, без сомнения, причинил многим в сущности ни в чем не повинным людям. Впрочем, новые подробности или просто более глубокое осмысление уже известных фактов могут заставить меня изменить свое мнение.

Подобные дилеммы, конечно, слишком хорошо знакомы нам и в других контекстах. Нужно ли говорить милой старушке в доме престарелых, что ее сына только что посадили в тюрьму? Стоит ли рассказывать неуклюжему двенадцатилетнему мальчику, которого оставили в бейсбольной команде, о том, как родители дружно выкручивали руки тренеру, чтобы тот не исключал его из состава? Вопреки яростным разногласиям по другим моральным вопросам, здесь, похоже, намечается некое подобие консенсуса: разрушать чужие иллюзии, которые скрашивают жизнь, — жестоко и злонамеренно, если только эти иллюзии сами по себе не становятся причиной еще большего зла. Разногласия возникают по поводу того, в чем именно может заключаться это большее зло, — и это рушит всю логику рассуждений. Скрывать от людей правду ради их собственного блага часто бывает разумно, но достаточно одного человека, чтобы выдать тайну. А поскольку согласия относительно того, в каких случаях уместна деликатность, нет, результатом становятся отталкивающие миазмы лицемерия, лжи и отчаянных, но тщетных попыток отвлечь внимание.

Что, если бы Марджо Гортнер обманом заставил целую группу искренних евангелических проповедников делать за него грязную работу? Изменила бы их личная невиновность это уравнение и наполнила бы подлинным смыслом жизнь тех, чьи пожертвования они собирали и поощряли? Да и вообще, разве все евангелические проповедники не столь же фальшивы, как Марджо Гортнер? Мусульмане, безусловно, думают именно так, хотя обычно ведут себя слишком деликатно, чтобы заявлять об этом вслух. И католики считают, что иудеи столь же глубоко заблуждаются, и протестанты думают, что католики тратят время и силы на в корне ложную религию, и так далее. Все мусульмане? Все католики? Все протестанты? Все иудеи? Конечно, нет. В любой вере есть громкое меньшинство, которое высказывает это напрямую — как, например, католическая кинозвезда Мэл Гибсон, у которого Питер Бойер (2003) брал интервью для очерка в The New Yorker. Бойер спросил его, лишены ли протестанты вечного спасения.

— Вне Церкви нет спасения, — ответил Гибсон. — Я в это верю. — Он пояснил: — Скажем так. Моя жена — святая. Она гораздо лучше меня, честное слово. Она типа из епископальной церкви, Англиканской. Она молится, верит в Бога, знает Иисуса, верит во все это. И это просто несправедливо, если она не спасется, ведь она лучше меня. Но это суждение ex cathedra. И я его принимаю.

Подобные замечания ставят в крайне неловкое положение две группы католиков: тех, кто верит в это, но считает, что об этом лучше помалкивать, и тех, кто не верит в это вовсе — независимо от того, что изрекает «кафедра». А какая из этих групп католиков многочисленнее или влиятельнее? Это абсолютно неизвестно и на данный момент не поддается выяснению — еще одна часть этих отталкивающих миазм.

Точно так же неизвестно, сколько мусульман искренне верит, что все неверные, и особенно кафиры (вероотступники от ислама), заслуживают смерти — а ведь именно об этом, бесспорно, гласит Коран (5:44). Йоханнес Янсен (1997, с. 23) указывает, что в прежние времена иудаизм (см. Второзаконие 18:20) и христианство (см. Деяния 3:23) также рассматривали отступничество как преступление, караемое смертью, но среди авраамических религий ислам стоит особняком в своей неспособности убедительно отречься от этой варварской доктрины. В Коране напрямую не предписывается убивать вероотступников, но в хадисах (преданиях о жизни Пророка) это определенно делается. Большинство мусульман, смею предположить, искренни в своем утверждении, что предписание хадисов казнить вероотступников следует игнорировать, но, мягко говоря, обескураживает тот факт, что страх прослыть вероотступником, по всей видимости, служит мощным стимулом в исламском мире. Как пишет Янсен: «В Мекке или Каире не может быть никаких кришнаитов, последователей Бхагвана, саентологии, мормонизма или трансцендентальной медитации. В исламском мире любое религиозное обновление должно держаться подальше от всего, что подразумевает или предполагает вероотступничество» (с. 88–89). Так что гадать приходится не только нам, посторонним. Даже мусульмане «изнутри» на самом деле не знают, что думают другие мусульмане о вероотступничестве — они по большей части не готовы ставить на это свою жизнь, а ведь это самый надежный признак веры, как мы видели в главе 8.

Здесь перед нами предстает иная сторона гносеологической проблемы, с которой мы столкнулись в главе 8, посвященной вере в веру. Там мы обнаружили, что практически невозможно отличить тех, кто искренне верит, от тех, кто (всего лишь) верит в веру, поскольку рассматриваемые убеждения удобно изолированы от мира практических действий. Теперь мы видим, что одна из причин (будь она осознанной или нет) существования таких систематически маскируемых вероучений заключается в том, чтобы избежать — или хотя бы отложить — столкновение между противоречащими друг другу догматами, которое в противном случае вынудило бы верующих вести себя гораздо более нетерпимо, чем большинство людей сегодня готовы себе позволить. (Всегда полезно напоминать себе, что еще не так давно в самых «цивилизованных» уголках христианской Европы людей изгоняли, пытали и даже казнили за ересь и вероотступничество.)

Каково же на самом деле господствующее сегодня отношение среди тех, кто называет себя верующим, но при этом активно выступает за терпимость? Существуют три основных варианта, начиная от неискреннего, макиавеллиевского:

1. С точки зрения политической стратегии, время для откровенных заявлений о религиозном превосходстве еще не пришло, поэтому нам следует тянуть время и не будить лихо, в надежде, что за несколько веков иноверцев удастся мягко склонить к своей вере.

— через искренне терпимый, в духе Эйзенхауэра («Наше правительство не имеет смысла, если оно не основано на глубокой религиозной вере — и мне все равно, какая она»):

2. На самом деле неважно, какой именно религии вы присягаете на верность, лишь бы