Отвергнутая жена дракона. Мастерская живых кукол - Диана Фурсова

всё сильнее, однако не отступала. Она смотрела на ожившую куклу с ужасом, но в этом ужасе было меньше отвращения, чем надежды. Видимо, после ночи на кухне даже говорящая деревянная хранительница казалась не самой большой странностью.

— Положи её на стол, — сказала Элина.

— Госпожа, я… я не украла, — быстро произнесла Мира. — То есть вынесла без спроса, но не для себя. Её собирались выбросить в мусорный ящик за чёрным ходом. Старшая кухарка сказала, что от этой дряни теперь одни беды и лучше бы все старые куклы давно отправили в печь. А потом в кладовой снова упала полка, и все закричали, что это из-за мастерской, потому что Вы её открыли.

— Ты правильно сделала, что принесла.

Мира моргнула, будто ожидала совсем другого.

— Правда?

— Правда. Сломанную вещь нельзя выбрасывать только потому, что кто-то испугался собственной небрежности.

Ним фыркнула.

— Иногда собственная небрежность ещё и носит ключи на поясе, отдаёт распоряжения и считает себя важной частью хозяйства.

— Управляющий? — спросила Элина.

— Я не называла имён.

— Ты произнесла его описание почти с табличкой на груди.

Мира смотрела то на Элину, то на Ним, и страх на её лице понемногу уступал место растерянности. Кажется, девушка не понимала, можно ли удивляться живой кукле, если госпожа разговаривает с ней так, будто спорит с очень маленькой, очень ворчливой родственницей.

Элина осторожно приняла свёрток и перенесла кухонную куклу на рабочий стол. Та оказалась тяжелее, чем выглядела. Не из-за размера, а из-за плотной внутренней основы: дерево, ткань, маленькие металлические детали, пучки нитей под платьем, несколько спрятанных в швах узоров. На груди действительно был вышит знак чаши — простой, тёплый, домашний. По краю фартука шёл орнамент из маленьких квадратов, похожих на плитки пола, а на подоле — ряд крошечных ключей и ложек.

Кухонная хранительница должна была следить за порядком. За тем, чтобы вещи лежали на местах, очаг слушался рук, кладовые не забывали счёт, а люди помнили, что дом начинается не с гербового зала, а с места, где утром поднимается первый пар от горячей воды.

Элина поймала себя на этом понимании и нахмурилась.

Она не знала, откуда пришла мысль. Не из прежней жизни — там не было кукольных оберегов с вышитыми чашами. Не из памяти прежней Элины — та была слишком мутной, обрывочной. Значит, мастерская действительно говорила с ней. Не словами, а смыслом, который рождался от прикосновения к вещи.

— Как её зовут? — спросила Элина.

Мира опустила взгляд.

— На кухне её называли Чашка. Не знаю, настоящее ли это имя.

Ним поджала губы.

— Имя простое, но не плохое. Кухонные куклы любят понятные имена. В них меньше гордости и больше дела.

— Что с ней произошло? — спросила Элина, не отрывая глаз от чёрной нити.

Мира обхватила себя руками. В утреннем полумраке она выглядела совсем юной и замёрзшей, хотя в мастерской уже тлел огонь.

— Всё началось после того, как Вас сюда переселили. Сначала в кухне сами распахнулись два шкафа. Потом с полки упала связка медных крышек, хотя её туда вчера убрали крепко. Старшая кухарка закричала на помощниц, помощницы на мальчишку, который носит воду, мальчишка расплакался, а потом пропал мешок крупы из кладовой. Его нашли под лестницей, весь рассыпанный. Все решили, что это плохой знак.

— А кукла?

— Она стояла у печной стены много лет. Никто на неё почти не смотрел. Только старшая кухарка иногда ворчала, что старые хозяйки любили всякий хлам. Утром Чашка лежала на полу. Рука отдельно. А на лице вот это.

Мира указала на чёрную нить и тут же убрала палец, словно боялась коснуться.

Элина наклонилась ниже. Нить была грубой, шероховатой, совсем не похожей на живые нити мастерской. В ней не чувствовалось тепла. Наоборот, от неё шёл сухой холод, неприятный не телу, а внутреннему слуху. Хотелось не просто снять её, а вымыть руки после одного взгляда.

— Не трогайте узел голыми пальцами, — предупредила Ним.

Элина посмотрела на неё.

— Почему?

— Потому что он завязан не для ткани. Он завязан на голос. Если потянуть неправильно, можно повредить то, что у куклы осталось внутри.

Мира тихо охнула.

— Она живая?

— Спит, — ответила Ним. — И задыхается в тишине. Не человечески, не хватайтесь за сердце, девочка. Но для куклы-хранительницы молчание против её воли — почти то же самое, что для дома запертая дверь без ключа.

Элина молча отодвинула от стола всё лишнее: старую книгу заказов, пустую катушку, огарок свечи, полоски ткани, которые остались после починки Ним. Усталость никуда не ушла, но отступила вглубь. Перед ней была работа, а работа всегда умела выпрямлять спину лучше любых утешений.

— Мира, мне нужна чистая вода, — сказала она и тут же остановилась. — Вода здесь есть?

— Во дворе должен быть колодец, госпожа. За флигелем. Но я не знаю, работает ли.

Ним кашлянула так выразительно, как только могла кукла.

— Работает. Колодец старый, но не ленивый. В отличие от некоторых живых.

— Тогда ведро?

— В сенях, под лавкой. Если управляющий не унёс его как предмет роскоши.

Мира рванулась выполнять, но Элина подняла руку.

— Подожди. Ты босиком почти по росе бежала?

Девушка смутилась и спрятала ступни под подолом. Обувь на ней была, но такая тонкая и промокшая, что от неё почти не было пользы.

— Я боялась, что меня увидят, если пойду через главный двор.

Элина взглянула на сундуки у стены. Вчера она забрала две пары простых туфель, почти не надеясь, что они пригодятся сразу. Теперь пригодились.

— Открой средний сундук. Там должны быть тёплые чулки и старые туфли без вышивки. Возьми.

Мира застыла.

— Госпожа, нельзя.

— Почему?

— Это Ваше.

— Именно поэтому я могу решить, что с этим делать.

— Но я пришла просить, а не брать.

— Ты пришла с первым заказом в мастерскую. А хороший заказчик не должен падать от холода раньше, чем мастер закончит работу.

Мира всё ещё колебалась. В её лице было столько привычки не брать лишнего, не тянуть руку, не верить доброте без подвоха, что Элина почувствовала неприятное родство. Прежняя Элина, возможно, тоже так стояла перед подачками замка: не желая, но не имея сил отказаться.

— Это не милость, — сказала Элина мягче. — Это часть оплаты за то, что ты принесёшь воду и расскажешь мне всё честно. Договорились?

Девушка кивнула. Очень осторожно, будто слово “договорились” было для неё чем-то непривычно равным.

Пока Мира доставала чулки, Элина нашла в ящике тонкие зажимы, маленькие ножницы, серебряную иглу, светлый связующий воск и обычную прочную нить цвета небелёного льна. Золотую брать не спешила. Родовая нить