Отвергнутая жена дракона. Мастерская живых кукол - Диана Фурсова

произнесла. Слишком рано. Если она начнёт обвинять красивую гостью рода в первое же утро, то будет выглядеть ревнивой изгнанной женой, которая хватается за любую тень. Нет, ей нужны факты. Нити. Записи. Свидетели. Кукла, которая сможет вспомнить.

— Мы сохраним эту пластинку, — сказала Элина.

— Сохраним, — согласилась Ним. — И спрячем так, чтобы её не нашёл тот, кто будет искать.

Мира обняла себя руками.

— А он будет?

— Если узнает, что куклу не выбросили, — ответила Элина. — Поэтому на кухне никто не должен знать, что Чашка здесь.

— Но её уже хватились.

— Тогда скажи правду наполовину: ты испугалась и отнесла её в старый флигель, потому что не хотела, чтобы на кухне стало ещё хуже.

— Меня накажут.

Элина подняла глаза.

Вот оно. Настоящая цена первого заказа. Не магическая нить, не пуговица, не три ведра воды, а риск живой девчонки, которая и так стояла низко в доме Вальдов.

— Если тебя спросят, скажешь, что я сама забрала куклу, — сказала Элина. — Что встретила тебя у садовой дорожки и приказала отдать. Приказ леди Вальд пока никто официально не отменял.

— Но это будет неправда.

— Нет. Сейчас я действительно приказываю тебе так сказать.

Мира смотрела на неё с мучительным сомнением.

— Вы из-за меня поссоритесь с управляющим.

— Мира, я переехала в заброшенный флигель после родового собрания. Думаю, наши отношения с управляющим уже не отличаются особенной нежностью.

Ним тихо рассмеялась, и этот крошечный деревянный смех неожиданно снял напряжение. Даже Мира слабо улыбнулась.

Элина вернулась к работе. Чтобы снять чёрную нить, пришлось не резать, а распускать узел в обратном порядке. Серебряная игла поддевала петлю за петлёй, светлая нить удерживала родной узор Чашки, а Ним тихо подсказывала, какие движения лучше не делать. В какой-то момент чёрная нить дёрнулась сама и попыталась затянуться крепче. Элина почувствовала сопротивление в пальцах, будто держала не нитку, а чужое упрямое намерение.

— Не спорь с ней силой, — сказала Ним. — Она этого ждёт.

— А как?

— Покажи ей, что здесь есть другая работа.

Элина не сразу поняла. Потом посмотрела на знак чаши, на потускневший фартук, на оторванную руку. Чашка была создана не для борьбы. Её смысл был в порядке. Значит, и чинить её нужно было не как сломанную защиту, а как возвращение к делу.

Она взяла одну из катушек Миры — простую, крепкую, чуть неровную от долгого хранения. Нить была не магической, но хорошей. Настоящей. Из тех, что держат шов не потому, что сияют, а потому, что их пряли терпеливо.

— Для кухни, — сказала Элина негромко, будто обращалась не только к Мире и Ним, но и к самой кукле. — Не для страха. Не для сплетен. Не для чужих рук в кладовой. Для места, где должно быть тепло, порядок и честный счёт.

Она продела нить в иглу и начала укреплять край вышитой чаши. Стежки легли неровно — не потому, что рука дрожала, а потому что узор оказался незнакомым. Но после третьего стежка ткань под пальцами стала мягче, а после пятого чёрная нить на губах Чашки ослабла.

Мира тихо вскрикнула.

— Она моргнула!

Элина не подняла головы.

— Не отвлекай меня.

— Простите.

— И не извиняйся за каждое слово. Это тоже отвлекает.

Ним с видом строгой наставницы кивнула, будто этот урок давно следовало преподать всем обитателям замка.

Когда последний чёрный узел распустился, нить не упала на стол. Она свернулась, как мёртвый червяк, и попыталась скользнуть к краю. Ним мгновенно наступила на неё деревянной ножкой.

— Коробочку с солью, — приказала она.

Элина протянула руку к указанному ящику, но остановилась.

— Соль не запрещена?

— Почему она должна быть запрещена?

— Неважно.

Соль оказалась в маленькой глиняной баночке. Ним велела посыпать ею чёрную нить и закрыть сверху медной крышечкой. Нить дёрнулась ещё раз, потом затихла. Элина почувствовала облегчение, но не позволила себе расслабиться. Нужно было вернуть руку.

Плечевой шарнир пришлось выправлять маленькими плоскогубцами. Потом укреплять светлым воском. Потом пришивать рукав заново, скрывая место разрыва под складкой фартука. Мира подавала инструменты уже увереннее, иногда даже угадывала, что понадобится дальше. Когда Элина попросила тонкую ленту, девушка нашла её раньше, чем Ним успела подсказать.

— У тебя хороший глаз, — сказала Элина.

Мира покраснела.

— Я просто смотрю.

— Не “просто”. Многие смотрят и ничего не видят.

Девушка опустила голову, но на этот раз не от страха. В её лице появилось то осторожное тепло, которое возникает, когда человека впервые за долгое время похвалили не из жалости.

Чашка открыла глаза ближе к полудню.

Не сразу. Сначала дрогнули ресницы. Потом деревянные пальцы, ещё недавно безжизненные, слабо сжались. Затем кукла сделала крошечный вдох — не грудью, конечно, а всем корпусом, словно внутренняя нить натянулась и снова обрела направление.

Глаза у неё оказались светло-карими, мягкими и очень сердитыми.

— Мука в третьем мешке пересыпана, — сказала Чашка хриплым маленьким голосом. — Медные формы спрятаны за холодной печью. Ложки считает не тот, кто должен. А мальчишка с водой зря плакал, он не трогал свечи.

Мира закрыла рот обеими руками.

Элина устало опустилась на стул.

— Доброе утро и тебе.

Чашка повернула голову к ней. Движение вышло неуклюжим, но живым.

— Вы не кухонная.

— Нет. Но сегодня я немного мастерская.

Ним важно встала рядом.

— Это Элина. Называть её можно по имени, если хватит воспитания не шипеть на первую починку.

Чашка моргнула, потом посмотрела на свою пришитую руку, на обновлённый знак чаши, на Миру. Её маленькое лицо смягчилось.

— Девочка принесла меня.

— Да, — сказала Элина. — И заключила заказ. Тебе нужно вернуться на кухню и помочь навести порядок. Но сначала ты скажешь, кто завязал чёрную нить.

Кукла напряглась. Свет в её глазах дрогнул, и Элина поняла: ответ не будет простым.

— Я не видела лица, — сказала Чашка. — Меня повернули к стене. Руки были в перчатках. Пахло холодным камнем, бумагой и чужими духами.

Элина обменялась взглядом с Ним.

Бумага могла быть у управляющего. Духи — у Авелии. Холодный камень — у любого, кто ходил через нижние коридоры. Слишком мало.

— Голос? — спросила Элина.

— Молчал. Только когда узел затянулся, кто-то сказал: “Пусть хозяйка подавится первым чудом”.

Мира побледнела.

— Значит, это из-за госпожи?

— Это против госпожи, — резко поправила Ним. — Разница такая же, как между пылью на полке и грязью на чужих руках.

Элина молчала. Слова неизвестного были слишком точными. Кто-то уже знал, что мастерская проснулась. Кто-то ожидал первого чуда и решил испортить его заранее. Значит, за восточным флигелем следили. Или печати, о которых говорила Ним, сообщили тому, кто их ставил.

— Чашка, ты сможешь работать? —