Отвергнутая жена дракона. Мастерская живых кукол - Диана Фурсова

— Порядок. Свет. Огонь в очаге. Чистые окна. Пересчитанные инструменты. Разобранные нити. И первая починка.

— Твоя щека?

Кукла резко отвернулась.

— Моя щека подождёт.

— Это “подождёт” звучит так, будто не подождёт.

— Хозяйка, вы едва стоите на ногах.

— А ты едва держишь голову прямо.

Ним оскорблённо выпрямилась. Получилось не очень убедительно, потому что трещина действительно уходила от скулы к шее, и при движении что-то в деревянной основе едва слышно щёлкнуло. Элина заметила это сразу. Рука мастера видела повреждения быстрее, чем разум успевал испугаться.

Она вернулась к столу, подвинула фонарь ближе и освободила место, смахнув пыль краем старой тряпки. Тряпка тут же расползлась в руках, будто тоже была оскорблена годами безделья.

— Мне нужна чистая ткань, тонкая кисть, мягкий клей… — Элина осеклась.

Ним прищурилась.

— Что такое клей — знаю. Что такое мягкий клей — зависит от того, насколько вы собираетесь спорить с местными материалами.

— Я пока не знаю ваших составов, — призналась Элина. — В моём… в тех местах, где я училась, для реставрации дерева использовали разные основы. Здесь, видимо, придётся разбираться заново.

— В нижнем ящике справа есть связующий воск. Не для грубых заплат, а для тонких трещин. Только не берите тёмный. Тёмный для дверных печатей, он делает вещи упрямыми.

— Более упрямыми, чем ты?

— Я не вещь.

Элина посмотрела на неё поверх стола.

— Тогда не называй меня только хозяйкой. Меня зовут Элина.

Ним замолчала.

Это молчание было другим. Не язвительным и не сторожким. В нём будто что-то дрогнуло.

— Имя хозяйки нельзя произносить без позволения, — сказала кукла тише.

— Я разрешаю.

— Вы не понимаете, что разрешаете.

— Возможно. Сегодня это вообще главный мотив моей жизни. Но если мы собираемся вместе поднимать мастерскую из пыли, мне будет странно разговаривать с тобой, как с табуретом.

— Табуреты тоже обижаются.

— Значит, с ними я тоже буду вежлива.

Ним смотрела на неё долго. Потом медленно кивнула, и Элине показалось, что золотые глаза куклы стали чуть ярче.

— Элина, — произнесла она осторожно, будто пробуя имя на прочность. — Тогда достаньте связующий воск. И серебряную иглу. Нет, не ту, что с узким ушком. Слишком гордая. Возьмите вторую.

— Игла гордая?

— Если вы начнёте задавать такие вопросы каждый раз, мы до рассвета не закончим.

Элина достала нужный ящик и обнаружила, что Ним не преувеличивала. Внутри лежали аккуратные бруски полупрозрачного воска разных оттенков, каждый в отдельном углублении. Рядом — иглы, тонкие кисти, маленькие лопаточки, мягкие полоски ткани, зажимы, похожие на крошечные серебряные прищепки. Для человека, который ещё полчаса назад боялся, что ему придётся ночевать в пустом флигеле без самого простого, это было почти богатством.

Элина зажгла ещё два огарка, нашла старую лампу и с трудом привела её в порядок. Пламя получилось слабым, но рабочий стол уже не тонул в полутьме. Ним сама уселась на сложенное полотенце, однако позволила Элине поддержать её голову, когда та осматривала повреждение.

Вблизи трещина оказалась не простой. Дерево не только лопнуло; внутри, под верхним слоем, проходила тонкая золотая линия, похожая на нить, вросшую в основу. В месте разрыва эта линия потускнела.

— Тебя кто-то уронил? — спросила Элина.

— Меня бросили.

Рука Элины остановилась.

— Кто?

— Одна из прежних хозяек. Не настоящих. Таких, что приходили сюда с ключом и страхом. Она думала, если разбить первую куклу, остальные замолчат. Остальные действительно замолчали. Но не из-за неё.

Ним говорила ровно, но Элина слышала под этой ровностью старую обиду. Странно было видеть её в кукле, но ещё страннее — не верить. Вещи, созданные с душой, в прежнем мире тоже словно помнили чужие руки. Одни — бережные. Другие — жестокие. Только там это оставалось ощущением. Здесь ощущение получило голос.

— Я не буду тебя бросать, — сказала Элина.

— Не обещайте слишком быстро. Люди любят давать обещания, пока им тепло и страшно.

— Мне холодно и страшно. Так что обещание считается более честным.

Ним тихо фыркнула, и от этого движения трещина снова щёлкнула.

— Не двигайся.

— Вы командуете так, будто родились в мастерской.

— Я родилась не здесь. Но в мастерских вообще-то нельзя дёргаться, если мастер держит инструмент у твоего лица.

Это прозвучало слишком близко к правде о её прежней жизни. Элина на миг увидела свою старую комнату: стол у окна, лампу с гибкой ножкой, коробки с глазами для кукол, рулоны тканей, маленькую чашку с остывшим чаем, сообщение от арендодателя, которое она тогда так и не открыла до конца. Мир, где не было драконов, но хватало людей, умеющих равнодушно отнимать дом.

Сердце сжалось, но не сломалось. Она не позволила себе утонуть в воспоминании. Сейчас перед ней была Ним, трещина, золотая линия и первая работа в этом мире.

Элина согрела воск над свечой, как подсказала кукла, нанесла тончайший слой на край повреждения, потом взяла серебряную иглу. Та оказалась удивительно удобной. Легла в пальцы будто сделанная для неё, и на секунду Элина почувствовала, как в комнате стихли даже шорохи. Шкафы, столы, куклы на полках — всё ждало.

— Дальше нить, — сказала Ним. — Золотую. Совсем немного.

— Я не умею вашей магии.

— Зато умеете чинить. Иногда это одно и то же.

Элина вдёрнула золотую нить в иглу. Нить прошла легко, хотя ушко было крошечным. Первый стежок дался труднее: рука знала дерево, ткань, натяжение, но не знала живую магию. Когда игла коснулась трещины, золотая линия под поверхностью вспыхнула и мягко потянулась навстречу.

Элина едва не отдёрнула руку.

— Продолжайте, — прошептала Ним.

Теперь без насмешки.

И Элина продолжила.

Стежок за стежком, очень медленно, почти не дыша, она соединяла не просто края трещины. Нить ложилась в дерево, исчезала под поверхностью, оставляя едва заметное сияние. Воск принимал её, словно тёплая земля принимает корень. Кукла сидела неподвижно, только пальцы её иногда сжимались на краю полотенца.

За окнами ночь постепенно светлела. Где-то вдалеке, за садовой стеной, замок жил своей жизнью: возможно, там тушили свечи после собрания, обсуждали дерзость изгнанной жены, смеялись над старым флигелем. Здесь же время шло иначе — по длине нити, по глубине трещины, по осторожному движению руки.

Когда Элина закончила, у неё дрожали пальцы. Не от слабости, а от предельного напряжения. Она отложила иглу и поднесла свечу ближе.

Трещина не исчезла полностью. На щеке Ним осталась тонкая линия, но теперь она выглядела не разломом, а шрамом на старом дереве, аккуратно сохранённым и укреплённым. Золотая искра прошла вдоль края и погасла.

Ним подняла руку и осторожно коснулась лица.

— Больно? — спросила Элина