Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

– Ты не можешь быть уверен в этом, Патрик, – сказала я, шагая к нему. – Сохранение носителей искусства много значит для этих людей. Прежде всего они захотят обеспечить продолжение традиции, искусства, независимо от того, кто возглавляет Дом.

– Мы тоже так думали, – сказал Патрик. Он помолчал мгновение, его взгляд был далеким и измученным. – Ты видела, что писари напечатали в газетах в дни после предполагаемой неудачной атаки моего отца?

Я кивнула.

– Там говорилось, что они штурмовали Дом с динамитом в карманах. Что их схватили до того, как они достигли двора.

– Но мой отец покидал Кентон-Хилл без динамита. Они не собирались ничего взрывать. Они должны были тихо пробраться внутрь и так же выйти, с алхимиком на буксире. Мы планировали убить Домелиуса Беккера, отправить его клейменую руку обратно в качестве подарка Дому вместе с сообщением, что я теперь последний оставшийся алхимик, и списком требований.

– Но твой отец не вернулся.

Он покачал головой.

– Что-то пошло не так. А потом появились газеты, и я понял, что мы все просрали. Домелиус Беккер был мертв, у них в заложниках оказался наш председатель, и мы думали, что это лишь вопрос времени, когда Армия Лордов перевалит через эти холмы. Человек может продержаться под кнутом лишь определенное время. Но они не пришли. И имя Джона Колсона так и не назвали в газетах. Как и мое.

Это звучало как мысли, которые прокручивались в его голове много раз.

– Итак, мы знаем, что мой отец так и не выдал ни свое имя, ни мои способности, ни Кентон-Хилл. – Он провел рукой по лицу, потирая усталые глаза. – Они верят, что Домелиус Беккер жив, и это единственный рычаг давления, который у нас остался в этой битве, потому что если они найдут меня, то у них будет все. Союз, идиум, Кентон-Хилл – все это будет принадлежать им. – Он на мгновение опустил веки. – По крайней мере, Кентон-Хилл пока в безопасности.

Не в такой безопасности, как ты думаешь.

– Так что я загнан в угол, девочка из Скарри, – сказал он. – Пока блафф гуляет по Грани, Таннер знает, что алхимик жив, и думает, что это Домелиус Беккер. Секунда, когда он начнет думать иначе, – это секунда, когда я потеряю свое единственное преимущество.

– Но если бы он знал, кто ты…

– Если бы он знал, не было бы ничего, что бы он не уничтожил, чтобы добраться до меня, – уверенно сказал Патрик. – Каждую неделю разоряют еще один город. Ты видела это.

Я видела. Чародеи огня, выкуривающие жильцов из зданий. Отравленные реки и ручьи, загрязненные в извращенной форме чар воды. Мужчины, женщины и дети, выстроенные на улицах для допроса.

– Ты одна из семи человек, знающих правду, – сказал Патрик, отходя от прилавка, на который опирался. – С остальными шестью я провел всю жизнь. Я понимаю их лучше, чем самого себя. Я бы поставил все жизни Кентона на то, что они никогда не предадут меня, никогда не проронят ни слова против. И теперь я говорю тебе.

Я покачала головой.

– Почему?

– Потому что я верю, что ты говорила правду, когда сказала, что хочешь быть на этой стороне, – сказал Патрик. – Я ошибаюсь?

Мои ноги снова начали дрожать.

– Нет.

– Но ты любишь свою мать. Достаточно, чтобы ускользнуть, пока я спал. Достаточно, чтобы лгать мне.

Я вдохнула. Раз. Второй. Кивнула.

Он подошел ко мне, обхватил мое лицо ладонями и пронзил взглядом.

– Ты никогда больше так не сделаешь. Ты понимаешь меня?

И на мгновение я подумала о том, чтобы раскрыть все – день, когда меня схватили в Делфилде и притащили обратно в Белавер-Сити. Ультиматум, который поставил Таннер, причину, по которой я пришла сюда. Я хотела выплеснуть все это и покончить с этим.

– Не сделаю, – сказала я.

Если не осталось ничего, чем я была готова оплатить мир, Армия Лордов придет. И Кентон-Хилл превратится в пепелище.

Я расскажу ему все и буду надеяться, что он любит меня достаточно, чтобы не убить.

Меня останавливало только одно. Я была не единственным искусником в Кентон-Хилле.

Я предупрежу Полли. Дам ей шанс бежать, если она выберет это. Это может спасти ей жизнь.

– Мне жаль, – прошептала я.

Его хватка ослабла. Он провел подушечкой большого пальца по моей нижней губе, словно мог стереть ее дрожь.

– Мы найдем способ закончить туннель, – сказал он. – Я вытащу твою мать, клянусь.

Я закрыла глаза и почувствовала, как его пальцы скользнули мне в волосы.

– И когда я вернусь домой, то собираюсь жениться на тебе. Пообещай мне, что будешь ждать.

У меня вырвался сдавленный смешок.

– А что, если я не приму твое предложение? – спросила я. Но голос мой был пустым, прошитым страхом.

– Примешь. – Он казался совершенно непоколебимым. – Оно будет куда грандиознее, чем это.

Он казался таким преисполненным уверенности в будущем, все еще искаженном, в своем городе, своих планах. Как бы я хотела, чтобы он оставался слепым к нацеленным в нас снарядам.

Он убрал волосы с моего лица, прижался ртом к моему. Он поцеловал меня так сладко, что стало трудно дышать.

Я позволила себе утонуть в этом моменте, зная, что он может быть последним в своем роде.

Я представила желтые холмы, и тысячелистник в черных пятнышках, и Патрика, предлагающего жизнь с ним, и притворилась, что не существует ничего другого. Ни идиума, ни лордов, ни искусников или ремесленников. Я представила, что сказала ему «да» еще девчонкой и села рядом с ним на тот поезд домой, и годы между «тогда» и «сейчас» стали простыми и добрыми.

Глава 61

Патрик

Ночью Патрик смотрел, как она спит, и думал о выражении ее лица, когда она видела детей на улице, когда он гнался за ней под гору, когда она танцевала. Он хотел подарить ей целую жизнь, полную таких моментов.

Он провел пальцем по шрамам от ожогов на внутренней стороне ее запястья. Под ними он едва мог различить клеймо искусника, лицо Идии, отказывающееся стираться. Было ли больно, когда Нина выжигала эту версию себя?

Она совершила ошибку. Разве он сам не совершил их множество? Он мог простить ей эту единственную ошибку, этот обман. В каком-то смысле он был ответственен за это; он тоже лгал ей.

Нина Хэрроу скрывалась бо́льшую часть своей жизни, прошла через большее число испытаний, чем кто-либо заслуживал. И, возможно, он был эгоистом, решив, что она будет его – того, кто никогда