Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Она выбрала тебя для того, чтобы ты спасла королевскую семью и служила ей, – говорит матушка Уна, и ее слова звучат как мягкий упрек, затем она вздыхает. – Мы и вправду должны были сказать тебе. Но ты так любила монастырь и так хотела остаться здесь. Мы думали… Я думала, что если ты обо всем узнаешь, то начнешь сомневаться в своей миссии.

– Моей миссии? – ошеломленно повторяю я. – Но разве служение Нин-Анне это не моя миссия?

– Ты можешь так же хорошо служить ей во дворце. – Матушка Уна бросает на меня суровый взгляд. – Не приукрашивай свое детское желание занять здесь место божественным повелением.

Все, о чем я могу думать сейчас, и все, что я могу видеть перед собой, – это лица монахинь, которые воспитывали меня. Лицо сестры Энувьи, которая учила меня, как следует подрезать розы в саду, сестры Зенуван, тренирующей со мной удар, который поможет убить Рувена. Ведь это она разрешила мне практиковаться на трупах. Лицо матушки Уны, выслушивающей мои робкие надежды, и лицо Анабехки, которая снисходительно улыбалась мне каждый раз, когда я говорила, что когда-нибудь мы вместе с ней наденем вуаль.

Меня захлестывает горячая, ужасная и яростная волна унижения. Они все знали. Они всегда знали, что я не принадлежу им, и лгали мне.

Раздается стук в дверь.

– Да, – говорит матушка Уна, и Аннабекха распахивает дверь.

– Простите, матушка, – говорит она. – Но…

– Прошу прощения, преподобная матушка! – восклицает принц Араунн, протиснувшись мимо Анабекхи. – Я не хочу вас беспокоить, но моя невеста… – Когда он видит меня, на его лице читается отчаянное облегчение. – О, ты здесь, – говорит он. – Я надеялся, что застану тебя.

– Ваше высочество! – Поднявшись на ноги, матушка Уна низко кланяется принцу.

– Это вы вырастили Лию, не так ли? – спрашивает принц Араунн, поворачиваясь к ней. – И научили ее тому, как спасти нас. Мы у вас в долгу.

– Все это было сделано из любви к вам и богам, – говорит матушка Уна, и я вижу в ее глазах восторг, которого раньше не замечала.

Она смотрит на принца Араунна так, словно он – вся ее надежда и надежда этого мира. Но единственное, о чем могу думать я, пусть это ужасно стыдно и эгоистично, – о том, почему она никогда не смотрела так на меня.

– Вы будете щедро вознаграждены за вашу верность, – говорит принц Араунн. – Могу я поговорить с Лией наедине?

– Конечно! – отвечает матушка Уна, но оглядывается, закрывая за собой дверь.

Ее взгляд, направленный лишь на принца Араунна, ощущается мной, как удар ножом между ребер.

«Или ножом у горла», – шепчет голос в моей голове, который не может принадлежать Рувену, и, вздрагивая, я пытаюсь его игнорировать.

– Твоя служанка пришла ко мне первой, – говорит принц Араунн, прерывая мои мысли и озабоченно хмуря лоб. – Никто, кроме меня, не читал твое письмо. – Он протягивает мне скомканный лист бумаги, в котором хранятся все мои утраченные мечты. – Мне очень жаль, но, кажется, ты не понимаешь, что происходит. Закон…

– Я знаю, – перебиваю его я. – Матушка Уна только что рассказала мне о нем.

Он немного расслабляется, и я понимаю, что в момент, когда он вошел в комнату, он действительно был напуган. Его страх дает мне больше, чем все, что сказала мне матушка Уна, и делает более реальным выбор между смертью и присоединением к королевской семье. Принц Араунн боялся, что я не вернусь, потому что это означало бы, что я приговорила себя к смерти.

Я знаю, что мне следует думать в первую очередь о Нин-Анне, но вдруг мне тоже становится страшно.

– Пожалуйста, вернись со мной, – мягко просит принц Араунн.

И несмотря на то что в моих венах пульсирует страх смерти, мне удается говорить ровным голосом.

– Ты знал, что на празднике состоится наша помолвка. Почему не сказал мне?

Он облизывает губы, колеблясь, но затем отвечает:

– Я думал, ты знаешь. Думал, что все ныне живущие по-прежнему знают, что значит обладать королевским даром. Но после того, как мы расстались прошлой ночью, Вария сказала мне… – Он прерывисто выдыхает. – Тебя ведь воспитывали, не объясняя, что ты станешь одной из нас?

– Нет, – шепчу я, и обида, как тысячи сороконожек, поднимается по моему горлу.

– Мне жаль, – говорит он так просто и честно, что я вздрагиваю и гадаю, правильно ли я расслышала, но, встретив мой взгляд, он повторяет. – Мне очень очень жаль, Лия. Правда. Я бы никому не пожелал такого бремени, но иметь королевский дар – значит нести его. – Он протягивает мне руку. – Пожалуйста, давай вернемся вместе.

Внезапно я вспоминаю, как в хронике святых описывается смерть святой Эруваун:

«Чтобы удержать ее от служения Нин-Анне, ее отец приказал повесить ее. Но прежде, чем свет покинул глаза Эруваун, на нее снизошла сила Нин-Анны. Под ее ногами выросли цветы, и девушка умерла, став святой для богини, которую любила».

Эти слова всегда казались мне прекрасными, но теперь я понимаю, что они означают на самом деле: Эруваун задыхалась и билась в агонии, отчаянно пытаясь нащупать ногами землю, на которую ей больше не суждено ступить. Я тоже должна быть такой храброй. Я должна так же сильно любить Нин-Анну.

Но теперь, когда я стою перед таким же выбором, я понимаю… что хочу жить.

Не для того, чтобы служить богам или ради какой-то благородной цели. Мое тело дрожит от обычного животного отчаяния, и я хочу продолжать дышать.

Медленно и беспомощно я беру принца Араунна за руку.

– Отведи меня обратно, – шепчу я.

8

В течение недели, прошедшей с тех пор, как Араунна пробудили после пятисотлетнего заколдованного сна, он, по всей видимости, учился вызывать себе экипажи.

Мы выходим из монастыря, его рука все еще сжимает мою, а на улице нас ждет блестящая черная лошадь и карета. Араунн открывает мне дверь, и, входя внутрь, я чувствую себя так, словно забираюсь в собственный катафалк. Но так мне и предстоит жить.

Это не только единственный способ выжить, но и мой долг. О чем я напоминаю себе, как только карета трогается с места и уносит нас обратно во дворец. Поскольку я обладаю королевским даром, покинуть монастырь и присоединиться к королевской семье – мой долг. Хоть я и выполняю его только для того, чтобы спасти свою жизнь.

Пока мы едем обратно, Араунн ни о чем не расспрашивает меня, а только улыбается и ведет мягкий, веселый монолог о том,