Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– А газовые фонари? – с энтузиазмом восклицает он. – Я никогда не думал, что улицы могут быть так освещены. Прошлой ночью, когда стемнело, я пошел к реке и смотрел на то, как в воде отражаются огни города. Это было волшебно.

Я пытаюсь улыбнуться и кивнуть, но выходит это как-то неловко. Боюсь, что вместо улыбки на моем лице появляется не более чем гримаса.

На самом деле я благодарна Араунну за то, что он заполняет тишину своими разговорами. Не думаю, что я могла бы спокойно с ним разговаривать. Наверняка позже я бы пожалела о том, что могла бы сейчас сказать.

Когда мы подъезжаем к дворцу, Араунн помогает мне выйти из кареты. Мы молча проходим через парадные ворота, а затем он, наконец, встречается со мной взглядом и довольно серьезно спрашивает:

– Лия, я… я могу что-нибудь для тебя сделать?

«Освободи меня», – думаю я, но знаю, что именно этого он сделать не сможет.

Поэтому проглатываю эти слова вместе с горем.

– Нет, спасибо, – говорю спокойно, гордясь этим, а затем убегаю.

Я укрываюсь в саду, на маленькой полянке среди берез и розовых кустов, откуда мне не видно изящных арок дворца и не слышно болтовни слуг и придворных, проснувшихся после пятисотлетнего сна.

Думаю о том, что никогда не вернусь домой. Ожидаю, что буду плакать, но, несмотря на боль в горле и жжение в глазах, слезы не приходят. Монастырь никогда не был моим настоящим домом. Все эти годы я обманывала себя, а монахини позволяли мне это.

Волна унижения снова накатывает на меня. Сколько раз я говорила матушке Уне или сестре Зенуван, что я одна из них? Сколько раз я успокаивала себя тем, что Анабекха может обходить меня во многих отношениях, но когда мы обе станем монахинями, то окажемся в одинаковом положении? Сколько раз все монахини Нин-Анны высмеивали мои иллюзии? Впервые с тех пор, как матушка Уна поведала мне о моем предназначении, я жалею, что родилась с королевским даром.

– Конечно, мне бы повезло больше, если бы королевского дара у тебя не было. – Я слышу ровный, низкий и, бесспорно, принадлежащий Рувену голос.

Мгновение я не могу пошевелиться и смотрю на солнечные блики, играющие на траве. Они слишком яркие и четкие, чтобы быть сном.

Он мертв, он мертв, он не может…

– А ты? – говорит Рувен. – Что в этом мире можешь ты?

Очень медленно я поворачиваюсь к нему лицом и осознаю, что теперь он не просто голос и не просто кровавое воспоминание, являющееся мне во снах. Рувен стоит в двух шагах от меня и, за исключением того, что он не отбрасывает тени на траву, выглядит таким же реальным, каким он был при жизни. Только теперь на его горле зияет кровавая рана. Та мягкость, которую я видела на его лице во дворце, исчезла, сменившись мрачной, непреклонной ненавистью.

Несмотря на бешено колотящееся сердце, я заставляю себя посмотреть ему в глаза.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Это же очевидно! Преследую тебя. – Он закатывает глаза. – Ты убила меня, и теперь тебе придется столкнуться с последствиями.

Даже сейчас я хочу отвернуться от него и, проигнорировав его слова, притвориться, что ничего не происходит. Убедить себя, что все это нереально, но слово «убила» не выходит из моей головы.

– Я победила тебя, – говорю я, пытаясь не вспоминать о его крови, заливающей мои руки и колени.

– Два слова, означающие одно и то же, – отвечает Рувен.

Мои воспоминания еще слишком свежи, чтобы я могла от них отмахнуться, и я будто переживаю все заново. Чувствую его щеку под моей ладонью, тепло его дыхания на моем запястье, холодную рукоять ножа в моей руке. Вижу глаза Рувена, который понял, что его предали, за секунду то того, как его горячая липкая кровь залила все вокруг…

Я отступаю на несколько шагов, обхватываю себя руками и пытаюсь снова взять под контроль свое дыхание.

Все уже кончено. Дело сделано, и призрак Рувена – тому доказательство.

– О, дело далеко не сделано, – вкрадчиво говорит Рувен.

– По крайней мере, кажется, твои чары сошли на нет, – огрызаюсь я, почти благодарная ему за то, что он отвлек меня от ненужных мыслей, но тут меня осеняет ужасная догадка. – Ты же не можешь слышать мои мысли?

– Я мертв, – говорит Рувен. – Думаешь, у меня все еще есть физические уши, которые должны ждать пока твой рот сформирует слова?

Мысль о том, что теперь он будет знать обо мне все, вызывает тошнотворную дрожь в моем теле.

– Похоже, тебе многое известно о мертвых, – говорю я, отказываясь поддаваться страху. – Ты изучал их, когда был колдуном?

– Я учился быть оружием в человеческом облике, – говорит Рувен. – Как и ты. Теперь ты, как и я, узнаешь, какова судьба оружия в мирное время.

– Что ты имеешь…

– Давай вернемся к мыслям о мире, – неумолимо продолжает он под моим напряженным взглядом. – О мире, где у тебя ни золотого глаза, ни королевского дара. Как ты думаешь, если бы ты была обычным ребенком, те монахини, которых ты так сильно любишь, вырастили бы тебя? А если бы и вырастили, думаешь, они бы стали проявлять к тебе хотя бы половину той благосклонности, которую ты видела?

Я не могу ответить на этот вопрос. Монахини Нин-Анны поклялись заботиться обо всех, кто приходит в их госпиталь. О больных и раненых. Но они обычно не воспитывают детей, независимо от того, насколько те в этом нуждаются. Анабекха получила свое место только потому, что была внебрачной дочерью богача, который оплатил постройку нового больничного крыла, а если бы у меня не было королевского дара, и если бы теоретически я не могла спасти Рунахию… Наверное, тогда бы я росла в сиротском приюте и надеялась бы на то, что, когда стану достаточно взрослой, мне посчастливится найти посильную работу на фабрике, чтобы не оказаться на улице. Монахини позаботились бы обо мне только в том случае, если бы я пришла в больницу, истекая кровью, избитая ворами, надсмотрщиками или сутенерами.

– Ты любила этих монахинь, как собака любит своих хозяев, – слышу я низкий, сухой смех Рувена. – Ты выпрашивала объедки и вылизывала им ноги после того, как они пинали тебя, а они любили тебя так, как мужчина любит меч или лопату.

Его слова пронзают меня насквозь, вынимая из сердца самые потаенные страхи и заставляя чувствовать себя опустошенной.

Я