Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

« Ушла…- с тоской подумал Генрих.- А ведь она совсем рядом в доме, а я не могу ее увидеть. Почему? Так что же со мной, черт возьми? Я влюблен? Влюблен?..»

==

А Лиля в страшном смятении вбежала в свою комнатку, села на кровать и закрыла пылавшее лицо руками.

Что это? Что это было? Ведь было же что-то, толкнувшее ее к немецкому офицеру, заставившее забыться на мгновение. Она испытала неведомое прежде чувство, тревожное и волнующее. Было безумное желание прижаться к его груди, покориться его ласкам.

Что же это?

Лиля нервно сжимала холодными, как лед, пальцами виски, дрожа, словно в ознобе. Она еще боялась признаться себе в этом чувстве, которое уже теплилось в сознании. Она боялась этого чувства, ее привела в ужас одна мысль, что может полюбить немецкого офицера.

- Мама, мамочка, что же я делаю? – вырвалось у нее.- Господи, помоги мне! Ведь он враг, фашист. Ведь не будет мне прощения. Нет, нет… Никогда!

Ей вдруг вспомнилась Маргарита, эта гордая испанка, застывшая в немой скорби над бездыханным телом возлюбленного. Вот как надо расправляться с врагами Родины! А ты, комсомолка, дочь командира, неужели уступишь этой наследной принцессе в твердости духа?

Но Генрих снова и снова навязчиво лез в душу, и от этого было никуда не деться. Нет, он не такой, как все. Он хороший, добрый и ласковый. Что ему стоило взять ее сейчас, грубо и просто, как свою рабыню? Это неожиданное объятие на балконе было несмелым и сдержанным, а сильные руки так нежны…

- Люблю,- прошептала она, вздрогнула от этого слова, но упрямо повторила: - Люблю…

Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. До войны Лиля с удовольствием появлялась в театрах и на концертах с блестящим военным моряком, оставаясь спокойной и ровной. Робкие поцелуи при прощании можно было назвать почти целомудренными.

« Люблю,- повторила она мысленно.- Но ведь он уже взрослый мужчина. Сколько ему? Лет тридцать пять? У него, наверное, и женщины были… А я? Что же я? Кто я? Если б он все знал про меня…»

Лиля даже застонала от страшной мысли о старом Рутенберге. Знает ли о нем Генрих? Ведь это не секрет для всего дома. Наверное, не знает, иначе бы не церемонился с ней.

« Вы боитесь меня? Отчего?»- так он спросил. Он желал ее. И она… она его желала. Боже, что же делать? Ей не деться от этого никуда. Наверное, это зрело в ней давно, оттого и ласки старого барона стали в последнее время особенно непереносимы. Однажды, поздно вечером, пробираясь в спальню к Рутенбергу, она едва не наткнулась на Генриха, выходившего из библиотеки. Лиля тогда успела юркнуть обратно на лестницу, похолодев от стыда и страха. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Уже давно в коридоре никого не было, а она все стояла на ступеньках полутемной лестницы, стараясь унять предательскую дрожь в ногах, не в силах сделать шаг в комнату, где ждал ее хозяин.

Лиле вдруг отчетливо вспомнился один недавний эпизод. Проходя с Генрихом по коридору, они увидели Зосю. Непричесанная, с большим животом, она мыла лестницу. Никогда не забыть Лиле брезгливый взгляд Генриха, брошенный на бывшую любовницу отца. Этот взгляд мучил ее, не давал покоя. Вот так же брезгливо посмотрит он и на нее, Лилю, когда узнает всю правду. А он узнает. Чем она сможет оправдаться? И поймет ли он ее?

17.

Утром Генрих не смог встать на больную ногу. Ступня опухла и покраснела, кружилась голова. Ногу дергало, рвало на куски страшной болью.

Лиля пришла в половине десятого. Едва она увидела Генриха, в халате лежавшего на постели, она сразу подумала о неладном и бросилась к нему.

- Что с вами, Генрих? Нога?

-Да вот… опять,- виновато сказал офицер.

Лиля прощупала пульс, осмотрела ногу. В одном месте открылась рана, и девушка обработала ее.

- Генрих, милый, потерпите! Нужен массаж. Пожалуйста, потерпите.

Лиля так явственно чувствовала боль этого человека, что, глотая слезы, закусила губу. Но нельзя раскисать. Надо быть спокойной. Она приподняла его ногу повыше и достала нужную мазь, чтобы снять воспалительный процесс.

Что же это? На гангрену не похоже, она не бывает так неожиданно. И температура поднялась. Ведь еще вчера все было хорошо… Вызвать профессора? Но он на несколько дней уехал в Берлин.

…Генрих почти терял сознание, на лбу выступила испарина, пальцы судорожно сжали простыню. Лиля бросилась к аптечке, достала морфий.

- Что? – очнулся офицер.- Не надо…

- Молчите! – прикрикнула Лиля.- Давайте руку!

Все поплыло, закачалось перед глазами, и он будто провалился куда-то… Весь день Генрих метался в жару, скрипя зубами и бормоча что-то непонятное. В проблесках сознания, в полубреду возникали то Лиля, то отец, то вдруг Бригитта.

И действительно, после обеда приехал Рутенберг, а затем Бригитта. Оба были встревожены состоянием Генриха. А Лиля не отходила от больного, то делая массаж, то вводя необходимые лекарства.

- Что это, гангрена? – хмуро спросил барон.

- Не думаю. Господин офицер много ходил вчера по парку и, вероятно, устал.

- А жар?

- Все взаимосвязано. Это бывает.

- Может быть, вызвать Ланге?

- Давайте подождем до утра. Думаю, все будет хорошо.

Лиля успокаивала барона, но сама очень волновалась. Если бы не присутствие Рутенберга и вертевшейся около брата Бригитты, она бы не выдержала, припала к горячему телу Генриха и разрыдалась…

Вечером она сделала последний массаж, дала больному снотворное, и измученный Генрих уснул. Ушла к себе Бригитта. Барон попросил девушку подежурить возле сына и с сожалением пошел спать.

Лиля осталась одна. Спало то огромное напряжение, не оставлявшее ее целый день, страх за Генриха и присутствие барона, не спускавшего с нее глаз.

Офицер спокойно спал. Она укрыла его ноги легким одеялом, упала рядом на колени и прижалась мокрой от слез щекой к его беспомощной руке, еще вчера такой сильной и ласковой.

==

Генрих проснулся рано утром свежим и бодрым. Нога не болела, жара не было. В кресле у столика дремала Лиля, уронив на колени книгу. Она почувствовала, что он проснулся, подошла, тронула лоб, осмотрела ногу и осталась довольна. Опухоль спала, пальцы двигались нормально.

- Очень было плохо вчера? – спросил Генрих. Лиля кивнула.- Ничего не помню.