Любовь и годы. Вдали от Родины - Марина Марковна Павловская

- Да.

- И Бригитта?

- Да.

Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал.

- Вы не сердитесь на меня, Лиля? – улыбнулся он.

Она покачала головой, ощутив рукой колючую небритую щеку. Она не знала еще, как вести себя.

- Лиля, идите немедленно отдыхать. Я отлично себя чувствую, только очень хочу спать, вы мне, наверное, дали снотворного.

Генрих действительно, заснул и спал почти до самого обеда. В приятной полудреме он заметил Лилю, мягкой тряпочкой протиравшую стекла шкафа. Некоторое время он наблюдал за ней, прикрыв глаза, ему приятно было видеть ее, красивую, стройную, с точеными ножками в туфельках. Он уже хотел окликнуть ее, представляя, как она улыбнется, подойдет к нему, тронет лоб ласковой рукой…

В это время вошел отец своей слегка шаркающей походкой, поправил сыну одеяло и , думая, что тот спит, подошел к Лиле. Генрих с ужасом увидел, как отец обнял ее, прижал к себе, что-то нашептывая, затем наклонился и стал целовать ее шею. Лиля отворачивалась, но барон держал ее крепко. И вдруг ее взгляд встретился с взглядом Генриха, она растерялась, испугалась и высвободилась из объятий Рутенберга.

Офицер сделал вид, что только что проснулся. Барон подсел к сыну.

- Ты заставил нас поволноваться, Генрих. Если бы не Лили… Что она только не делала! Ночь просидела около тебя. Как ты себя чувствуешь?

- Я хорошо спал, а ногу Лили сейчас посмотрит.

- Ты много ходил? Дитц сказал, что ты спускался в парк.

- Да, захотелось проветриться. Я не отдохнул там, в этом все дело.

Лиля подошла, спокойная с виду, с легким румянцем на лице, осмотрела ногу, сделала легкий массаж. Руки ее дрожали, она боялась взглянуть на Генриха. Закончив процедуры, она сказала, что он может вставать, и вышла. Надо было сервировать стол к обеду. Она, до странного спокойная, пошла в столовую, механически выполняла все, что требовалось, а в мозгу билась одна-единственная мысль: « Он все видел. Все понял. Все понял».

18.

Генрих был взбешен. Единственно, чего он хотел, это остаться одному и дать волю своему гневу. Но как назло, отец долго не уходил. Он вообще был разговорчив, а сейчас ему непременно хотелось выложить все городские новости.

Офицер поднялся, накинул длинный халат и прошелся по комнате, осторожно ступая и опираясь на палку. Нога не болела. Да, Лиля вчера сделала все возможное…

- Пора бы обедать,- заметил он отцу и криво усмехнулся: - Двое суток не ел.

Он направился в ванную, надо было привести себя в порядок. Там он шагнул к большому зеркалу на голубой кафельной стене, долго всматривался в свое осунувшееся лицо. В глазах стояла кошмарная сцена, он снова и снова видел, как отец обнимал Лилю, трепетную, испуганную… целовал ее шею, и она не смела вырваться. Старый бабник! Да неужели это возможно?

Все кипело в нем. Что это – злость? Ревность? И кто была ему Лиля? Генрих, наверное, солгал бы, если бы сказал, что думал о ней серьезно. Скорей всего, он, давно не видевший женщин, просто невольно потянулся к милой девушке, ухаживающей за ним. А если учесть то, что она необычайно красива и неглупа, то нечаянное приключение обещало быть приятным.

С отцом Генрих всегда был дружен, на его связи с женщинами смотрел сквозь пальцы, как на простую человеческую слабость, хотя и жалел мать. Но теперь это взбесило его. Стало страшно за эту юную девушку. Если отец положил на нее глаз, вряд ли он оставит ее в покое.

В дверь стукнула Бригитта, позвала обедать. Генрих начал бриться. Хмуро глядя в зеркало, он вспомнил, как хорошо и просто было все в тот тихий звездный вечер, всего два дня назад. Лиля …совсем близко, казалось, протяни руку - и она твоя. Почему же сейчас так больно на сердце?

После холодного душа Генрих заставил себя успокоиться и стал одеваться. Все сидели за столом, когда он вошел в столовую, в светлом костюме, свежий и аккуратный. Лиля, в белом фартучке и наколке, опустив глаза, разливала суп.

За обедом, как всегда, неторопливо разговаривали.

- Что тебе написал Рейхенбах? – спросил старый Рутенберг сына.- Насчет будущей службы?

- Да. Он предлагает мне один из отделов в Управлении, - ответил Генрих.

- И что?

- Надо подумать.

- Что тут думать? – удивилась Бригитта.- Ведь это Берлин. Неужели тебе не надоело мотаться по всему свету?

- Это было моей работой, Брит,- спокойно сказал офицер.- Я жил ею и был доволен.

- Ну не в отставку же тебе выходить?

- А что? Отец найдет мне местечко на фабрике.

Ганс фыркнул и засмеялся. Барон улыбнулся и не торопясь подлил в бокалы вина.

- Пока идет война, надо быть полезным нации,- сказал он.- А ты прирожденный разведчик. Оставайся в Берлине, это будет разумнее всего.

- Слава Господу, до конца войны осталось немного,- громко заявила баронесса, покосившись на Лилю.- В наших руках весь юг России. Скоро падет Сталинград, и Москве ничего не останется делать, как сложить оружие.

Генрих краем глаза заметил, как вздрогнула Лиля.

- Как твои дела, Ганс? – спросил он, решив переменить тему.- Ваш фельдфебель по-прежнему гоняет вас до седьмого пота?

Юноша стал рассказывать о последней учебной тревоге. Генрих отпил вина и делал вид, что слушает. Отец сидел напротив него, и Генрих впервые за последнее время вдруг обратил внимание, как он стар. Редкие полуседые волосы, выцветшие глаза, морщины на лице, нудный монотонный голос, худые руки… И эти руки посмели сегодня прикоснуться к Лиле!

Офицер еле досидел до конца обеда, стараясь ничем не выдать своего настроения, затем вышел на балкон. Ганс предложил сыграть в шахматы, и они устроились здесь же, за столиком.

Из раскрытых дверей столовой доносился звон бокалов, это убирала посуду Лиля. Теперь, когда Генрих стал ходить, они виделись реже, девушка опять стала больше занята работой по дому. Она только следила за ходом лечебной гимнастики и делала массаж. Лиля придет к нему вечером, в восемь - привычный осмотр, массаж, укол, чай или сок перед сном. И хоть несколько минут вдвоем…

Рядом в вазе благоухали розы, те самые белые розы, которые он преподнес Лиле. А вот здесь сидела она, здесь платочком стирала кровь с его исколотых пальцев.

Он опять подумал об отце. Слишком хорошо Генрих знал его, чтобы сомневаться в намерениях.

« Я должен что-то предпринять,- подумал он.-