Исключение из правил - Татьяна Берест

переходит на Азама, на брата… Только не на меня. Вот сейчас он улыбнется. Чувствую это кожей, на клеточном уровне знаю: за секунду до того, как тронуть губы, эта улыбка особенным блеском вспыхивает в его глазах.

«Я ведь дышу только от встречи до встречи с тобой, Фарид. Посмотри на меня. Пожалуйста, не игнорируй».

Он делает глоток кофе. Остро очерченный кадык дергается на сильной шее. Фарид опускает чашку и рефлекторно проходится языком по нижней губе.

Меня прошибает током. Я теперь знаю ее вкус. Знаю жесткость этих губ на своих.

«Перестань так делать… У меня просто не выдержит сердце. Поздоровайся. Скажи хоть что-то, докажи, что я для тебя не пустое место».

Места за столом постепенно заполняются. Тетя Маша звонко смеется над шуткой Данки. Слышу этот звук, но мозг отказывается собирать его в слова. Я слишком занята. Смотрю, как двигаются его губы. Самые желанные, самые горячие, безжалостные губы на свете, которые ночью вгрызались в меня.

«Пусть они произнесут мое имя. Пожалуйста, Фарид, брось мне хотя бы пару слов, как милостыню».

Он снова смеется с братом. Смотрит на Данку. На всех вокруг. И снова — не на меня.

Отодвигает стул и уверенно поднимается.

— Ладно, не скучайте тут без меня, — бросает он семье. — У Евы ночью горло прихватило. Поглядывайте за ней. Если вдруг температура поползет — сразу набирайте, я на связи.

Разворачивается и идет к выходу.

«Я завишу от каждого твоего шага. От каждого взгляда. Ну зачем ты просто уходишь? Посмотри! Скажи мне самое банальное "доброе утро", большего не прошу! Не убивай меня этим равнодушием, Фарид, я и так сдыхаю по тебе слишком давно. Не будь таким жестоким».

Мощная спина скрывается за дверью, и кухню затапливает беспросветной темнотой. Голоса, смех, звон посуды — всё стирается. Больше никого не вижу и не слышу. Здесь для меня больше нет жизни, Фарид только что забрал её с собой.

Грудную клетку скручивает спазмом. До ломоты в костях хочется сорваться с места, броситься за ним вслед. Повиснуть на каменных плечах, уткнуться носом в шею, вдыхать его терпкий запах, и умолять. Унижаться, просить хотя бы об одном слове. Хотя бы о крошечном намеке на то, что у меня есть шанс быть рядом. Шанс стать для него по-настоящему важной.

Проглатываю жесткий ком в горле.

Сквозь гул прорывается звонкий голос Данки:

— Блин, Алиса, дошло! Я же думаю, откуда я тебя знаю! Ты же золото на Кубке Евразии три года подряд забираешь! На «Мир» в этом сезоне летишь? Всех там рвать будешь?

Моргаю, заставляя темное пятно перед глазами снова превратиться в очертания светлой кухни.

«На Мир? Да пошел он к черту, этот Мир. Мне вообще ничего не нужно, если в этом нет его. Я готова отдать всё, что у меня есть — все кубки, титулы, весь этот гребаный пьедестал. Забирай всё, Дан! Мне нужна только одна простая вещь. Вещь, которая сейчас дороже всего, чего я когда-либо добивалась. Чтобы черные глаза просто смотрели на меня. Чтобы они меня видели. Чтобы обычное "привет" было только моим».

Снова часто моргаю, сгоняя влагу с ресниц. Делаю глубокий вдох и смотрю на Дану:

— Нет, Дан, — выдаю ровным голосом. — Я всё. Моя карьера официально завершена.

Дана издает придушенный звук.

— Ты с головой вообще не дружишь? — выдыхает она. — Алис, ты обязана лететь! Надо показать этим японкам, что у нас тоже школа. Да даже если ты бронзу вырвешь — это уже разрыв системы! Пора разбавить их флаги на пьедестале!

Продолжаю ковырять вилкой по дну тарелки.

С другой стороны стола тяжело вздыхает тетя Маша.

— Алиса, тебе и правда пора заканчивать этот затянувшийся спектакль, — строго говорит она. — Я всё понимаю — возраст, перегорание, гормональные качели. Но за полгода своими же руками спустить в унитаз всю свою жизнь и будущее… Что с тобой вообще происходит?

«Что со мной? Да я полгода просто сдыхаю.

Открываю глаза с мыслями о нем и проваливаюсь в черноту с ними же. Я не могу собраться. Не могу рвать жилы ради того, чего больше ни не хочу! Из меня всё выкачали, подчистую.

Думаете, я не пыталась? Не пыталась выжечь это из себя, переболеть, выбить? Легко рассуждать о том, как надо брать себя в руки, когда твой любимый мужчина сидит рядом и спокойно поглаживает твою ладонь под столом. Но когда человек, который одним темным взглядом забрал тебя целиком, в упор тебя не замечает — тут не соберешься!

Каждая моя дежурная улыбка, каждая вымученная, спокойная фраза — это концентрированная боль. Я не живу. Я помираю на ногах. И скоро у меня отберут даже этот жалкий шанс видеть его в одной комнате. Вы все продолжите жить своей нормальной жизнью, Фарид через месяц даже имени моего не вспомнит. А я? Как мне существовать дальше, зная, что он где-то дышит, ходит, вот так же кому-то улыбается… и что мне никогда, ни в этой жизни, ни в следующей, не светит право встать с ним рядом?»

С нечеловеческим усилием натягиваю на лицо улыбку. Поднимаю глаза на Дану.

— В профессиональном спорте, Дан, есть только одно главное правило, — спокойно произношу я. — Нужно уметь вовремя признать, что ты достиг своего предела. И уйти до того, как начнешь ломаться.

Силы обсуждать это дальше окончательно покидают меня. Осторожно встаю, на ходу бросаю сухое «спасибо» и поднимаюсь к себе в комнату.

«Нужно собраться. Соскрести себя по кускам. Найти силы не опускать руки и бороться. Я буду грызть эту стену до тех пор, пока окончательно не пойму, что всё — финиш. Смысла нет».

К вечеру выжимаю из себя силы перешагнуть через утреннюю панику и идти дальше.

«Интересно, ты уже дома, Фарид?»

Спускаюсь вниз. Захожу на кухню и натыкаюсь на массивную фигуру. За столом сидит огромный мужчина, на широкой груди которого спокойно примостился маленький ребенок. И у этого мужчины точно такой же, тяжелый черный взгляд.

«Так… А это у нас, видимо, Наиль».

Сажусь напротив него.

— Добрый вечер. Я Алиса.

Он неторопливо поднимает на меня глаза.

«Только не вздумай нырять под стол от страха. Ты тоже умеешь смотреть убийственно, девочка. Держи удар».

— Наиль, — тяжело роняет он. — Наслышан о тебе. Большая любительница крепкого алкоголя и чужих мужей.

«Господи, да хватит!»

Выдавливаю из себя слабую улыбку:

— Это всё наглое враньё. Чужих мужей я вообще не трогаю, мне лень.

Наиль переводит тяжелый взгляд поверх моей головы. И мне не нужно оборачиваться,