Не та невеста для проклятого князя - Алекс Скай

class="p1">У двери, там, где ещё минуту назад никого не было, на каменном полу лежал сложенный лист.

Простой.

Без печати.

Словно его просунули под дверь только что.

Ровен первым оказался рядом, поднял письмо, проверил снаружи и передал Дарену.

— Нет знака.

Дарен развернул лист.

Я увидела, как его лицо стало холоднее.

— Что там? — спросила я.

Он молчал.

— Дарен.

Имя вырвалось само.

Не «князь».

Не «мой временный защитник».

Просто Дарен.

Все в комнате это услышали.

Он поднял на меня взгляд. В нём мелькнуло предупреждение — и что-то ещё, слишком быстрое, чтобы разобрать.

Потом он протянул мне письмо.

Я взяла его.

На бумаге было всего одна строка, написанная неровным, торопливым почерком:

«Беги, пока князь не сделал тебя частью проклятия».

Кольцо на моём пальце вспыхнуло синим.

А печать на руке Дарена ответила тёмным светом.

Так, будто письмо сказало не угрозу.

А правду, которую Вейрхольм слишком долго прятал.

Северный договор

Письмо лежало у меня на ладони, как кусок льда.

Всего одна строка.

Ни подписи. Ни печати. Ни имени того, кто рискнул просунуть его под дверь в комнате, где стояли князь, начальник стражи, Сельма, две служанки и я — самая неудобная невеста севера.

«Беги, пока князь не сделал тебя частью проклятия».

Кольцо на моём пальце светилось синим.

Печать на руке Дарена отвечала тёмным, глубоким светом.

И хуже всего было не это.

Хуже всего было ощущение, будто Вейрхольм замер, прислушиваясь.

Не к письму.

Ко мне.

Я медленно подняла взгляд на Дарена.

Он стоял совсем рядом, и лицо его было спокойным до пугающей неподвижности. Но теперь я уже знала: у этого спокойствия были слои. Верхний — для всех. Каменный. Княжеский. С него скатывались вопросы, страх, сплетни и чужие попытки вывести его из себя. Под ним — напряжение. Ниже — гнев. Ещё глубже — то, что он никому не показывал и от чего его печать вспыхивала не угрозой, а почти болью.

Хотя нет.

Не болью.

Я не должна была романтизировать проклятого князя на четвёртый день своей новой жизни. У меня и без того было достаточно сомнительных решений.

— Что значит «частью проклятия»? — спросила я.

Мира у сундука едва слышно всхлипнула и тут же зажала рот ладонью.

Сельма посмотрела на неё так, что девочка побледнела, но не сделала ни шага назад. Ровен уже стоял у двери, проверяя щель, пол, стены, будто письмо могло оставить следы. Инга прижимала к груди стопку свернутых тканей с таким видом, словно ткань была щитом.

Дарен не ответил сразу.

Я ненавидела эти паузы. В них всегда успевали вырасти самые неприятные мысли.

— Это не вопрос для этой комнаты, — сказал он наконец.

— Забавно. Письмо почему-то решило иначе.

— Лиана.

— Нет, князь. — Я впервые не смягчила голос. — Вы не можете каждый раз говорить, что сложный вопрос не для этой комнаты, не для этого часа, не для моих ушей, а потом требовать, чтобы я спокойно изображала вашу невесту. Если меня собираются сделать частью чего-то, я хочу понимать, частью чего именно.

Печать на его руке чуть дрогнула.

Сельма тихо произнесла:

— Леди, осторожнее.

Я почти рассмеялась.

Слово «осторожнее» в Вейрхольме уже можно было вышить на всех занавесках, флагах и моём будущем надгробии. Но смех застрял в горле. Слишком много глаз смотрело на меня. Слишком много людей ждали, как я отступлю.

Я не отступила.

Не потому, что не боялась.

Потому что страх, если ему уступить слишком рано, потом начинает считать себя хозяином.

Дарен протянул руку.

— Дайте письмо.

— Сначала ответ.

— Сейчас не время для спора.

— Тогда выберите другое слово. Это моё письмо.

— Его подбросили вам, чтобы ударить по мне.

— Возможно. Но прочитала его я.

Он шагнул ближе. Не резко, не угрожающе. Просто расстояние между нами стало таким, что я снова почувствовала от него холодный запах камня, снега и дыма. Взгляд серых глаз опустился на письмо, потом вернулся к моему лицу.

— Если вы продолжите держать его, кольцо будет отвечать сильнее.

— И что будет?

— Не знаю.

Вот это было хуже любого приказа.

Дарен Вейр мог не знать чего-то.

И это нечто сейчас лежало у меня на ладони.

Я медленно протянула письмо ему.

Наши пальцы не соприкоснулись. Он взял лист за край, осторожно, будто бумага была не бумагой, а осколком чужой клятвы. Кольцо на моей руке погасло не сразу. Сначала свет сузился до тонкой синей нити, потом ушёл внутрь металла. Печать Дарена тоже потемнела, но линии на коже ещё несколько мгновений оставались резче обычного.

Ровен вернулся от двери.

— Снаружи никого. Стража говорит, что проход был пуст.

— Стражу сменить, — сказал Дарен.

— Допросить?

— Сначала сменить. Потом говорить.

Ровен кивнул.

Я заметила: он не спросил почему. Значит, понимал. Если стражник виноват — нельзя дать ему время. Если не виноват — нельзя дать виновному понять, что ход сработал.

Сельма взяла себя в руки первой.

— Служанок вывести?

Дарен посмотрел на Ингу и Миру.

Мира явно хотела раствориться в стене. Инга держалась лучше, но взгляд у неё был слишком испуганный.

— Никто из них не покинет крыло без вашего разрешения, — сказал Дарен. — Но не запирайте. И никого не наказывайте за то, что они увидели.

Сельма чуть склонила голову.

— Да, мой князь.

Я посмотрела на Дарена.

Он заметил.

— Что?

— Ничего.

— Вы никогда не говорите «ничего», если это правда.

— Учусь у вас отвечать безопасно.

— Плохо учитесь.

— Учитель спорный.

Ровен вдруг заинтересованно посмотрел в окно.

Сельма сделала вид, что проверяет сундук.

А Дарен, к моему удивлению, не рассердился. В его глазах мелькнуло что-то короткое, почти живое. Потом исчезло.

— В мой кабинет, — сказал он. — Сейчас.

— Это приказ?

— Да.

— Отлично. Наконец-то хоть что-то без двойного смысла.

— Не привыкайте.

Он развернулся.

Я пошла за ним.

На этот раз Ровен остался в комнате, а Сельма двинулась следом за нами. В коридоре уже меняли стражу. Двое новых воинов стояли у стены, не глядя ни на меня, ни на правую руку Дарена. Или старались не глядеть. Плохо. Человек, которому велели не смотреть, всегда смотрит внутренне громче.

Мы шли быстро.

Вейрхольм дышал вокруг. Теперь я уже не могла списать это ощущение на нервы. Каменные стены будто отдавали шаги не эхом, а памятью. Где-то далеко скрипнули цепи ворот, внизу перекликнулись люди, в узком окне мелькнуло серое небо. Крепость была огромной, старой и слишком внимательной к тому, что происходило внутри неё.

— Она всегда так реагирует? — спросила я.

Дарен не обернулся.

— Кто?

— Крепость.

— Нет.