Позор для истинной. Фальшивая свадьба - Кристина Юрьевна Юраш

— Тише, тише, девочка моя, — бормотал он, целуя меня в макушку. — Я здесь. Я вернулся. Всё будет хорошо. Кто тебя обидел?

Его голос дрожал. Он чувствовал, как меня трясёт, и эта дрожь передавалась ему.

Вдруг он замер. Его руки напряглись, сжимая мои плечи чуть сильнее. Он немного отстранил меня, чтобы заглянуть в лицо, и в его глазах вспыхнул дикий, первобытный страх. Взгляд метнулся к окну, потом снова ко мне.

— Только не говори, что был жених! — догадался папа, и в этом шёпоте звучала такая мольба, что у меня внутри всё сжалось.

Я посмотрела на него, на его поседевшие виски, на глубокие тени под глазами.

Горло перехватило комом. Слова давались с трудом, каждое слово было как камень, который нужно вытолкнуть из груди, прежде чем оно прозвучит, нарушив тишину.

— Герцог... — прошептала я, задыхаясь от рыданий. — Он приезжал. Папа, он... он хотел жениться. Снова.

Воздух в комнате словно исчез.

Отец замер.

Его лицо, только что выражавшее тревогу, окаменело.

Седые брови медленно, тяжело сошлись на переносице, образуя глубокую складку. В его взгляде не было облегчения.

Не было радости от того, что нас могут спасти. Там читалось нечто гораздо более страшное — понимание. Понимание того, какая цена стоит за этим предложением.

Он медленно отстранил меня от себя, его руки скользнули с моих плеч, повиснув вдоль тела. Он смотрел на меня, и в его глазах отражался праведный гнев.

— Жениться? — повторил он тихо, и этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и зловещий. — После всего? После того, как он унизил тебя там, в храме? Надеюсь, ты ему отказала?!

— Папа… — прошептало сердце, переполненное такой острой, щемящей любовью, что грудь казалась тесной. Эта любовь была якорем, единственным, что удерживало меня от падения в бездну отчаяния, разверзшуюся у моих ног.

Отец стоял передо мной, такой родной и одновременно такой беззащитный в своём горе. Его руки, обычно такие уверенные, когда он подписывал контракты или управлял заводом, сейчас слегка дрожали. Но в его глазах, усталых и покрасневших, горела та самая сталь. Сталь человека, который готов сгореть дотла, но не отдаст свою дочь на растерзание.

И эта сталь передалась мне. Я почувствовала силу. Силу, которая пряталась в безграничной любви к этому человеку.

— Да, я отказала ему! — твёрдо произнесла я, и мой голос, ещё минуту назад дрожащий от рыданий, обрёл звонкую чёткость. Я выпрямила спину, встречая его взгляд. — Я сказала «нет». Я выбросила его розы в окно. Я не буду его женой. Никогда.

Он сделал шаг ко мне и снова обнял, крепко прижимая к своей груди. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сбивчиво, но ритмично. Тук-тук. Тук-тук. Как эхо моего собственного.

Глава 40

— Правильно сделала, доченька, — выдохнул он мне в макушку, и его голос звучал хрипло, но убежденно. — В любви, Ди, как в самых жестких деловых переговорах. Если партнер обманул тебя однажды, если он нарушил слово у алтаря, выставив тебя на посмешище… Он обманет и второй раз. И третий. Ты молодец. Ты правильно поступила, моя девочка. Все правильно.

Он немного отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. Его ладони легли мне на плечи, тяжелые и теплые. В его взгляде читалась мольба, смешанная с железной волей.

— И запомни мои слова, Адиана, — произнес он медленно, вкладывая в каждое слово вес клятвы. — Я не хочу, чтобы ты соглашалась на брак с кем угодно ради меня. Поняла? Ни с герцогом, ни со старым Видексом, ни с каким-нибудь безликим богачом, который предложит покрыть наши долги.

Его пальцы слегка сжались на моих плечах, причиняя почти приятную боль, возвращающую меня в реальность, придающую мне силу.

— Лучше мы потеряем всё, — продолжал он, и в его голосе прорезались металлические нотки того самого дельца Фермора, который спуску не давал конкурентам. — Лучше мы будем жить в одной комнате, есть черный хлеб и сами чистить свою обувь, чем я увижу, как гаснет свет в твоих глазах. Чем я увижу, как ты умираешь внутри, лежа рядом с человеком, который тебя не любит или которого не любишь ты. Ты слышишь меня? Твоя жизнь, твое счастье — это не разменная монета для спасения завода. Завод можно построить заново. Деньги можно заработать. А вот сломленную душу дочери я себе не прощу никогда.

Слезы снова навернулись на глаза, но теперь они были не горячими от стыда, а теплыми от благодарности. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, потому что ком в горле стал слишком большим.

— Мы справимся, Ди, — прошептал он, целуя меня в лоб. — Обязательно справимся. Вместе.

В этот момент, стоя в объятиях отца, среди руин нашей прежней жизни, я поняла одну страшную и освобождающую вещь: я действительно готова умереть, лишь бы не видеть боли в его глазах. Но еще больше я поняла, что он готов умереть, лишь бы не видеть этой боли в моих.

“Темная магия. Запретные книги в шкафу”, — пронеслась в голове мысль, когда я вспомнила закрытый шкаф в библиотеке.

“Может, там есть способ, как все решить?”

Я слышала, как люди прибегали к темным ритуалам. И некоторым удавалось. Про тех, кто сумел выбраться из долговой ямы, говорили: “Он продал душу хаосу”. И в этих словах была смесь страха и восхищения.

Может, и мне удастся? Может, и моя душа чего-то стоит?

Но вслух я ничего этого не сказала. Я лишь крепче прижалась к отцу, цепляясь за его тепло, как за последний островок спокойствия в мире, который стремительно рушился вокруг нас.

Глава 41

Отец ушел рассчитывать слуг.

Я слышала, как его шаги удалялись по коридору — тяжелые, размеренные, будто каждый шаг давался ему с трудом.

За дверью послышались приглушенные голоса, тихие всхлипы, шорох удаляющихся шагов. Бенедикт, наш старый дворецкий, прошел мимо моей комнаты, неся в дрожащих руках маленький чемодан. Его глаза, обычно такие спокойные и мудрые, были наполнены слезами. Он не посмотрел в мою сторону. Не смог.

Дом умирал. Не с грохотом, не с криками — тихо, как умирает свеча, когда фитиль догорает до конца.