Муж стирал мне память. Жена орка по договору - Лилия Тимолаева

— Вы заключили этот договор, дали защиту, теперь ещё и работу. Что, если через неделю я прочитаю очередное письмо Леонарда, вспомню то, что потеряла, и решу, что хочу обратно?

Лицо Ортана стало серьёзным.

Я продолжила:

— Что, если выяснится, что я всё ещё люблю его достаточно, чтобы простить? Что, если наши семь лет окажутся для меня важнее последних месяцев? Вы ведь понимаете, что такое возможно.

— Понимаю.

— И что тогда будет с вашим договором?

— Вы имеете право расторгнуть его.

— Я знаю, что написано в договоре. Я опять спрашиваю вас.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд.

— Вы хотите знать, стану ли я вас останавливать?

— Да.

— Нет.

— Даже после того, что произошло сегодня?

— Особенно после того, что произошло сегодня.

Я сжала письмо в руке.

— А если после этих писем я захочу вернуться к нему?

Ортан ответил без паузы:

— Тогда я сам открою тебе ворота.

Глава 6. Счастье, которое тоже было правдой

Ортан произнёс это без вызова и без той показной великодушной интонации, которой мужчины иногда сопровождают решения, за которые заранее ждут благодарности. Он стоял напротив меня в нескольких шагах от двери, а я всё ещё сжимала письмо Леонарда и пыталась понять, почему одна простая фраза действует сильнее длинных обещаний. Несколько часов назад я едва не расторгла наш договор из-за того, что Ортан решил за меня, какое письмо мне следует прочитать. Теперь он сам называл предел, за который больше не собирался заходить.

— И не станете потом объяснять, что я ошиблась? — спросила я.

— Объяснять могу сколько угодно. Удерживать — нет.

— Даже если будете уверены, что Леонард снова мной манипулирует?

Ортан чуть нахмурился, обдумывая ответ, и это почему-то понравилось мне больше мгновенного согласия.

— Если буду уверен, скажу вам об этом. Один раз. Возможно, два, если вы будете особенно упрямой. Потом открою ворота.

— А если попрошу не вмешиваться вообще?

— Тогда ограничусь тем, что буду очень недоволен молча.

Я улыбнулась, хотя вопрос для меня был серьёзным.

— У вас получится?

— Нет. Но постараюсь.

Он не просил поверить ему. После истории с письмом это имело значение. Я уже слишком хорошо знала, как легко красивые намерения превращаются в разрешение переступить чужую границу, если человек заранее уверен в собственной правоте.

Ортан направился к двери, но у порога обернулся.

— И ещё одно, Агния. Если однажды действительно решите вернуться к Кроссу, не объясняйте это мне так, словно обязаны получить разрешение.

— А если мне захочется объяснить?

— Тогда вы будете объяснять потому, что хотите. Это другое.

Дверь закрылась за ним, оставив меня в комнате с письмом Леонарда, новой рабочей печатью и ощущением, которое я пока не хотела называть.

Я положила письмо на стол и долго смотрела на строчку с его подписью. За последние дни Леонард то превращался в человека, которого хотелось бояться, то снова становился мужчиной, с которым я прожила семь лет. Чем больше правды возвращалось, тем труднее было разделить его на удобные половины: любимый муж до зеркала и чужой человек после. Такой границы, похоже, не существовало.

Мне предстояло признать нечто гораздо хуже.

Леонард, которого я любила, и Леонард, который отнимал мои воспоминания, были одним человеком.

Я достала из коробки старые письма.

До этого выбирала их осторожно, читала по одному, останавливалась, если чувствовала, что прошлое начинает давить на настоящее. Сегодня осторожность казалась попыткой удержать дверь, которую я сама решила открыть.

Первый конверт относился к нашим первым месяцам после свадьбы.

На нём Леонард написал моё имя своим молодым, ещё угловатым почерком. Тогда он редко писал мне официальные письма, потому что мы жили под одной крышей, поэтому большинство записок состояло из нескольких строк: сообщить, что задержится, спросить, купить ли что-нибудь по дороге, напомнить о приглашении. Эту я не помнила.

Внутри лежал лист, сложенный пополам.

«Агния, я совершил преступление. Взял твой словарь без разрешения и, что ещё хуже, положил его не на то место. Осознаю тяжесть содеянного. К вечеру рассчитываю получить приговор. Если наказанием снова станет диван, прошу хотя бы оставить одеяло. Л.»

Я рассмеялась.

И одновременно вспомнила.

Наш первый дом был маленьким, старым и отчаянно холодным зимой. Рабочий стол едва помещался возле окна, книги стояли в два ряда, а Леонарду приходилось хранить свои документы в шкафу рядом с парадными рубашками. В тот вечер я действительно обнаружила исчезновение словаря, подняла шум на весь дом и нашла мужа на кухне, где он заранее приготовился к наказанию: сидел за столом с виноватым выражением лица и держал украденную книгу перед собой.

— Ты знаешь, сколько я её искала? — спросила я тогда.

— Если отвечу честно, наказание станет суровее?

— Леонард.

— Двадцать минут.

— Час.

— Я верю, что для тебя это ощущалось как час.

Я бросила в него полотенцем.

Он поймал, встал и, смеясь, подошёл ко мне. Тогда мне было двадцать четыре, ему тридцать один, у нас едва хватало денег до конца месяца, а единственной дорогой вещью в доме оставался мой орочий словарь. Леонард потратил половину жалованья на то, чтобы купить его мне перед свадьбой, и потом две недели изображал человека, который совершенно не переживает из-за пустого кошелька.

Я помнила продолжение вечера.

Мы поссорились ещё раз из-за его привычки брать мои записи без спроса, после чего Леонард торжественно написал на внутренней стороне дверцы шкафа: «Чужие словари не трогать». Ниже я добавила: «Чужие рубашки тоже», потому что однажды испортила ему воротник, пытаясь вывести чернильное пятно.

Надписи прожили там до нашего переезда.

Когда мы покидали дом, я предложила снять дверцу и забрать с собой.

Леонард ответил, что домовладелец вряд ли оценит нашу семейную историю настолько высоко.

Воспоминание пришло целиком, без боли и без магического удара. Оно раскрывалось постепенно, как давно не открываемая комната, где вещи всё ещё стоят на своих местах.

Я положила первое письмо рядом и достала следующее.

Через час на столе лежало девять листов, а вокруг меня существовало сразу два времени.

В одном я сидела в северной комнате орочьего представительства, ставшей моим временным домом. В другом Леонард возвращался после первого серьёзного повышения, подхватывал меня на руки прямо в прихожей и кружил, пока я не потребовала поставить меня на пол, потому что у него кружится голова значительно меньше, чем у меня.

Я вспомнила, как мы впервые смогли позволить себе дом с отдельным кабинетом.

Тогда он ещё был меньше нынешнего, зато у меня появилась настоящая рабочая комната. Леонард привёл меня туда