Муж стирал мне память. Жена орка по договору - Лилия Тимолаева

— Они все мои? — спросила я.

— Полки — наши. Но я подозреваю, что через месяц мои книги будут выселены.

— Через неделю.

— Какая жестокая женщина.

— Ты знал, на ком женился.

— Поэтому и женился.

Он сам собирал книжный шкаф и потом три дня скрывал порез на ладони, чтобы я не узнала, насколько плохо он обращается с инструментами. Я всё равно заметила, потому что Леонард держал перо непривычно осторожно.

Я вспомнила первый большой перевод, который мне доверили после свадьбы. Тогда несколько придворных открыто намекали, что место мне досталось благодаря мужу. Я вернулась домой злая и униженная, бросила бумаги на стол и заявила, что откажусь.

Леонард прочитал первые две страницы.

— Перевод хороший.

— Я знаю.

— Тогда почему ты собираешься уходить?

— Потому что они уверены, что без тебя меня бы сюда не пустили.

Он положил лист.

— А без меня тебя бы пустили?

Я разозлилась ещё сильнее.

— Очень поддержал.

— Я серьёзно. Возможно, моё имя открыло одну дверь. И что? Внутри комнаты работу делаешь ты. Завтра они будут слушать твой перевод, а не мою фамилию.

— Тебе легко говорить.

— Тогда докажи им, что правы в одном: я действительно женился на женщине значительно умнее себя и бессовестно пользуюсь преимуществами.

На следующий день я пошла на переговоры.

Через месяц те же люди требовали, чтобы на следующую встречу назначили меня.

Леонард купил бутылку дорогого вина, которую мы не могли себе позволить, и спрятал её до вечера. Мы пили из двух разных бокалов, потому что третьего комплекта посуды в доме ещё не было.

Я помнила его гордость.

Она не была притворной.

Он никогда не требовал, чтобы я оставила работу ради его карьеры. Не просил стать удобной супругой дипломата, которая улыбается на приёмах и говорит только тогда, когда к ней обращаются. Если кто-нибудь пренебрежительно отзывался о моём занятии, Леонард мог терпеть до определённой границы, а потом становился таким ледяным, что собеседник обычно вспоминал о срочных делах.

Когда же всё изменилось?

Этот вопрос преследовал меня с первой найденной записки, но сейчас я впервые понимала, почему не могла ответить.

Изменение не произошло в один день.

Не было утра, когда Леонард проснулся другим человеком.

Я перелистнула следующее письмо и увидела дату, написанную через несколько месяцев после первого обряда с зеркалом.

Того самого, о котором попросила я.

Письмо было коротким.

«Сегодня ты впервые за четыре месяца заснула раньше меня. Я сидел рядом и боялся пошевелиться, потому что решил, что если потревожу тебя, всё вернётся. Наверное, когда-нибудь ты станешь смеяться над тем, каким трусом я был в эту ночь. Очень надеюсь, что станешь. Л.»

Я долго смотрела на слова.

Воспоминание пришло не сразу.

Сначала я увидела спальню нашего первого дома, свет от улицы на стене и Леонарда, сидящего на полу возле кровати. Потом вспомнила собственное состояние в те месяцы, хотя причина оставалась закрыта. После неизвестного несчастья я долго не могла переносить темноту и просыпалась, не понимая, где нахожусь. Леонард действительно сидел рядом часами. Иногда утром я обнаруживала его спящим в кресле, потому что он боялся разбудить меня, укладываясь рядом.

Именно тогда я попросила его рассказать о зеркале.

Именно тогда сама написала просьбу забрать одно воспоминание.

Я прикрыла глаза.

Если бы в тот момент Леонард отказался, я, вероятно, ненавидела бы его за отказ.

Если бы он согласился сразу, тоже могла потом обвинить в том, что воспользовался моим отчаянием.

Но старое письмо, которое Леонард уже показывал мне, подтверждало: сначала он был против. Он боялся, а я настояла.

В ту первую ночь после обряда Леонард не стал человеком, который украл часть моей жизни. Он стал мужем, исполнившим просьбу женщины, которую любил и которой не умел помочь иначе.

Проблема появилась позже.

Когда однажды полученное разрешение превратилось для него в право.

Я сидела за столом, окружённая свидетельствами нашей счастливой жизни, и ненавидеть Леонарда становилось всё труднее.

Это не значило, что я хотела вернуться.

И всё же теперь любое простое слово — «предательство», «обман», «насилие над памятью» — объясняло только часть произошедшего. Леонард не начал с желания подчинить меня. Он начал со страха потерять.

Возможно, именно поэтому не заметил, когда забота превратилась в власть.

Я открыла ещё один конверт.

На этот раз воспоминание накрыло меня раньше, чем я успела прочитать первую строку.

Лето.

Мы были женаты третий год и впервые поехали вдвоём к морю после долгих переговоров в южном городе. Леонард терпеть не мог жару, а я смеялась над его попытками сохранить достоинство в рубашке, прилипшей к спине. В первый же день он заявил, что никогда больше не поедет туда, где солнце относится к людям с такой личной неприязнью.

Через неделю не хотел уезжать.

Мы жили в маленьком доме возле воды, далеко от придворных и канцелярии. По утрам я работала всего несколько часов, потом мы уходили к берегу. Леонард не умел плавать и до последнего скрывал это, пока я не заманила его достаточно далеко.

— Ты стоишь? — спросила я.

— Конечно.

— Леонард, здесь глубоко.

— Я высокий.

— Не настолько.

Он посмотрел на меня с достоинством человека, который собирается утонуть, но не признается в недостатке образования.

Я учила его плавать три дня.

На четвёртый он решил, что уже освоил всё необходимое, отплыл далеко и потом обвинял море в том, что оно неожиданно стало глубже.

Я смеялась до слёз.

В тот вечер мы сидели на веранде, завернувшись в одно покрывало. Леонард держал мою руку и рассматривал серебряное кольцо, которое тогда не вызывало у меня ни страха, ни подозрений.

— Через сорок лет ты всё ещё будешь носить эту дешёвую вещь? — спросил он.

— Через сорок лет она станет старинной семейной реликвией.

— Которую мои наследники продадут за две монеты.

— Наши наследники.

Он замолчал.

Тогда мы ещё говорили о детях как о чём-то далёком, почти абстрактном. Ни один из нас не торопился, потому что оба работали и считали, что времени впереди бесконечно много.

Леонард поцеловал мои пальцы.

— Наши.

Потом посмотрел на меня и сказал:

— Я хочу состариться рядом с тобой.

Я ответила:

— Придётся. Я уже потратила три года на твой ужасный характер.

Он притянул меня ближе.

— Тогда у тебя нет выбора.

Фраза когда-то была шуткой.

В воспоминании мы оба смеялись.

Сегодня я открыла глаза и почувствовала, как боль поднимается к горлу.

Я действительно хотела состариться