Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Потом Мор-Ива предложила мне заключить договор с ней, – продолжаю я, встречая взгляд Варии так уверенно, как только могу. – Так что я жива и благословлена богами. На данный момент я важнее тебя. Есть еще вопросы?

Араунн слегка шокирован моей вспышкой гнева, но Вария, как ни странно, смягчилась и улыбнулась.

– Вопросов больше нет. Их и не будет, пока ты сможешь продолжать выполнять свои обязанности, – говорит она. – Обычно у того, кто заключает договор с Мор-Ивой, все заканчивается плохо, но ты, похоже, пока что можешь сохранять рассудок. Тебе стоит потренироваться держать вилку этими руками, потому что сегодня вечером в нашу честь устраивают банкет.

* * *

Оказалось, что фраза «сегодня вечером» в данном случае означает почти сразу, потому что я проспала весь день.

Как только Вария и Араунн покидают комнату, в нее входит моя служанка и быстро делает реверанс.

– Готовы одеваться, госпожа?

Эта не та высокая гибкая девушка, которая прислуживала мне во дворце, а пухленькая бледная, моих лет, с русыми волосами и голубыми глазами. Изорейн приставила ее ко мне в то утро, когда мы отправились в королевское путешествие, объяснив, что мне нужна девушка, знающая толк в современной моде и которая займется моим гардеробом. Она представила мне ее как Джарин. Это зиморинское имя, но сомневаюсь, что оно было дано ей при рождении, поскольку акцент у нее чисто рунахский.

Предыдущие три дня Джарин вела себя со мной спокойно и учтиво, однако сегодня, когда она смотрит на меня, ее глаза расширяются.

– Я… то есть… – заикается она. – Ваше святейшество.

Так принято называть члена королевской семьи, который заключил договор с одним из богов. Я должна быть довольна тем, что она так обращается ко мне, но вместо этого мои легкие словно сжимаются. Джарин смотрит на меня не как на святую, а как на кого-то опасного. Будто я так же смертоносна, как и Мор-Ива, и такая же чудовищная, как Рувен. Поэтому, как и в случае с Варией, я поднимаю правую руку.

– Ты уверена, что хочешь и дальше служить кому-то с таким титулом? – спрашиваю я, и на лице Джарин мелькает какая-то странная эмоция, но, подавив ее, девушка с гордостью приподнимает подбородок.

– Вы имеете в виду принцессу, которая может выпороть или убить меня в любой момент, когда она того пожелает? Потому что вчера я одевала именно такую леди.

Слова Джарин настолько не уважительны по отношению к Мор-Иве и королевской семье, что я не могу сдержать внезапный почти истерический смех. Все, что я чувствую, – это огромное отчаянное облегчение оттого, что в глазах хотя бы одного человека я ничем не отличаюсь от себя вчерашней.

– Я никогда не причиню тебе вреда, – говорю я, опуская руку.

– Очень утешительно, – сухо говорит Джарин, делая шаг в мою сторону. – Пожалуйста, скажите мне, что вы можете втянуть когти. Нет? Тогда нам придется быть очень осторожными при переодевании.

На переодевание у нас уходит много времени. И не только из-за моих когтей. Джарин все еще пытается разобраться в платьях, которые были модны пятьсот лет назад. Их подарили мне дворцовые дамы, и поэтому мне приходится их носить.

Худшим моментом становится тот, когда Джарин стаскивает с меня киртл с длинными рукавами, и я обнаруживаю, что моя кожа не только обуглилась до запястий, но даже вены, бегущие до локтей, почернели, а ближе к плечам стали пепельно-серыми. В немом ужасе мне хочется и дальше рассматривать свои руки, но Джарин прищелкивает языком и быстро говорит:

– Загибайте когти, не то порвете платье.

В следующее мгновение она уже натягивает на меня через голову ярко-малиновую юбку, а затем черный сюртук. Пока она трудится над моей прической, я смотрю на себя в зеркало и чувствую благодарность за то, что мне нечего надеть, кроме этой древней одежды. Единственное место для меня – это Рунахия пятисотлетней давности, когда все люди любили богов, а королевские договоры были нормальной частью повседневной жизни. Но сейчас за дверью меня ждет совсем не та Рунахия.

Банкет в честь королевской семьи проходит в ратуше, которая обычно служит местом, где собираются гильдии[6], чтобы обсудить текущие дела с местными фабрикантами и бизнесменами. С потолка банкетного зала свисают бумажные серпантины и цветы, которые очевидно были прикреплены абсолютно наспех, чтобы преобразить зал и сделать из него помещение, подходящее для праздника. Весь зал буквально от стены до стены забит людьми. Здесь собрались не только мэр и члены городского совета, но и большинство представителей местного духовенства, а также толпа простых людей, у которых, кажется, не хватило денег на приличный костюм или платье.

Никто не хочет видеть меня здесь.

Конечно, мэр и еще несколько священнослужителей бормочут мне слова благодарности и восхищаются моим успехом, но слишком быстро уходят, чтобы поговорить с кем-то еще, а я не могу не заметить, как люди в толпе замолкают, когда я прохожу мимо них. Как они смотрят мне вслед, а затем быстро отводят взгляд, если понимают, что я их заметила.

Из всей этой толпы рядом со мной остается только Анабекха. Несмотря на ее молчание, я все равно вижу, как она смотрит на Араунна, и уверена, что она хотела бы быть рядом с ним. Ведь именно он смог сегодня порадовать Нин-Анну.

– Ваше святейшество, – громко говорит преподобный Колдрен, проталкиваясь ко мне через толпу. – Я рад видеть, что вы выздоровели.

Я вспоминаю слова Варии о том, что Араунн буквально притащил меня из царства богов, и на моем лице вспыхивает смущение.

– Добрый вечер, – резко говорит Анабекха. – Ну что, теперь вы готовы признать власть богов?

– Ты же знаешь, я никогда не отрекался от королевского дара, – протестует он, а затем снова поворачивается ко мне. – На самом деле я надеялся, что вы сможете рассказать мне о том, чему вы стали свидетелем в божественном царстве. Это было бы очень полезно для моего исследования.

В моей груди вспыхивает ярость.

– Свидетелем? – повторяю я.

Уже сейчас я могу предвидеть, как он исказит мои слова. Он скажет, что ни одна из богинь не разговаривала со мной и что суд Нин-Анны и милосердие Мор-Ивы – это лишь моя аллегория на метания собственной души в лихорадочном сне, а мои муки вообще ничего не значат.

Поднимаю правую руку с пальцами, изогнутыми как когти, и испытываю тошнотворное удовлетворение оттого, что Колдрен вздрагивает.