Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Нин-Анна заклеймила меня знаком осуждения, – прямо говорю я ему. – А потом Мор-Ива исцелила меня и велела убивать в ее честь. Что еще вы хотите знать?

Нервно сглатывая, Колдрен достает из кармана ручку и маленький блокнот.

– Когда вы… э-э-э… встретили богинь, соответствовал ли их облик традиционной иконографии или…

– Какая разница? – спрашиваю я. – Почему вас это волнует? Вы никогда в жизни не беспокоились о том, угодили им или нет.

К моему удивлению, Колдрена, кажется, задели мои слова.

– Конечно, меня это волнует. Неужели вы думаете, что я не люблю богов, только потому что не боюсь их?

Прежде чем я успеваю придумать ответ, мэр объявляет, что пришло время для ужина, и мгновение спустя рядом со мной оказывается Изорейн, которая отводит меня от Анабекхи и Колдрена к столу. Несмотря на то что они являются частью королевской свиты, мэр и члены городского совета занимают более почетные места за столом.

Перед ужином премьер-министр произносит длинную речь, за которой следует еще более продолжительное выступление мэра. Однако, слишком увлеченная попытками проигнорировать странную длину моих пальцев и зуд в потрескавшейся обугленной коже, я почти не слышу их слов. К тому же я слишком занята тем, что стараюсь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих в зале, и с ужасом осознаю, что они все-таки смотрят на меня.

Внезапно я замечаю, что одна из толстых чешуек обугленной плоти на моем указательном пальце топорщится, и, с отвращением глядя на нее, я осторожно опускаю руки на колени под столом и пытаюсь сковырнуть чешуйку одним из когтей. Я чувствую резкий укол боли, а затем она отрывается и рассыпается в пепел. Я надеюсь найти под ней розовую живую кожу, да и красная кровь была бы облегчением, но вижу лишь пятно серой плоти, из ранки на которой сочится капелька черной жидкости.

«Это сила Мор-Ивы, – думаю я. – Это ее священное проявление».

Но вместо благоговения я чувствую лишь отвращение.

Тосты продолжают говорить почти час, и я мучительно осторожно поднимаю бокал с вином за узкую ножку, но мои пальцы уже не те, что были раньше. Их новая форма и когти делают меня неуклюжей. Бокал шатается в моей руке, и после первого глотка я не верю, что осмелюсь попытаться выпить из него снова. С едой дела обстоят значительно проще. Даже мои чудовищные руки могут орудовать ножом и вилкой, к чему еще не совсем привыкли Араунн и Вария. Сначала я даже чувствую некую гордость, и мне становится легче сидеть на этом ужине, но потом я вижу, как Араунн смеется над самим собой из-за того, что, роняя вилку, он вынужден поднимать ее снова и снова, и как улыбаются люди, сидящие поблизости от него.

Тогда я снова чувствую ту ядовитую ревность, что испытывала ранее.

Внезапно я больше не могу этого выносить, и, когда встаю, зал мгновенно погружается в молчание.

– Ваше святейшество, – произносит мэр со страхом в глазах. – Вы…

– Спасибо за трапезу, – говорю я, прерывая его. – Она была восхитительной, но сейчас я должна помолиться своей богине.

Хоть на что-то я все еще гожусь.

14

Даже поздней ночью в святилище Ир-Ацаха все еще горит свет. Я вхожу и попадаю на праздник, еще более грандиозный, чем тот, который только что покинула. Перед каждым изображением Нин-Анны и ее святых стоят свечи и цветы. Воздух наполнен шепотом молитв и гимнов. Люди толпятся, чтобы поприветствовать богиню, которая наконец-то может их услышать и ответить. По меньшей мере дюжина человек была принесена сюда на носилках, и на каждом лице светится надежда.

«Это все благодаря мне, – думаю я, останавливаясь прямо перед дверью. – Я сделала так, чтобы это случилось».

На мгновение все остальное перестает иметь для меня хоть какое-то значение. И кровь Рувена на моих руках, и отказ Нин-Анны. Все, что я сделала и выстрадала, того стоило. Несмотря на все усилия монахинь, много лет я наблюдала за тем, как в больнице умирают люди, а теперь я могу видеть, как они исцеляются. Больше никому и никогда не придется умирать так, как умирала моя семья.

Внезапно кто-то в толпе шевелится, и люди поочередно поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Несмотря на то что их внимание меня пугает, я все равно делаю шаг вперед, будто меня тянут за невидимые ниточки. Это мои люди, которые любят мою богиню так же, как и я…

Но теперь я больше не одна из них. Я понимаю это, потому что замечаю на их лицах разочарование, когда они видят, что в святилище вошел не Араунн, который теперь может творить чудеса исцеления, а слуга Мор-Ивы.

– Ваше святейшество? – Я вздрагиваю и, повернувшись, вижу монахиню Нин-Анны, стоящую рядом со мной в глубоком поклоне.

Ее почтение – это еще одна соль на рану и напоминание о том, что я больше не одна из них.

– Да, – отвечаю я, но мой голос немного дрожит.

– Мы можем вам чем-нибудь помочь? – спрашивает монахиня.

«Вы не можете сделать ничего, что бы позволила Нин-Анна», – мрачно думаю я.

Но ведь это неважно, правда? Сейчас мои чувства не имеют значения. Здесь собрались больные и страждущие, которые нуждаются в помощи Нин-Анны, а я все еще могу принять в этом участие, поддерживая королевскую семью.

Сделав глубокий вдох, я выпрямляю спину. Мне пора перестать оплакивать то, чего я лишилась, и стать принцессой королевского двора. Пришло время начать служить богине, которая выбрала меня.

– Мне нужно поговорить с Мор-Ивой, – говорю я монахине. – У вас есть уединенное место для медитаций?

– Конечно, – отвечает монахиня. – Следуйте за мной.

Она ведет меня по нефу святилища, и через узкую боковую дверь мы заходим в маленькую часовню, отделанную белыми и черными каменными панелями. В дальнем конце комнаты стоит небольшой алтарь, а за ним висит изображение всех восьми богов, выполненое в белом, черном и золотом цветах.

– На рассвете мы будем здесь петь хвалебные песни, – говорит монахиня. – А до тех пор вы сможете в уединении нести здесь свое бдение.

– Спасибо, – говорю я, и на меня накатывает волна тоски по дому.

Воспоминания о последнем совершенном мной бдении в монастырской часовне заставляют меня осознать, насколько теперь все изменилось.

Когда монахиня уходит, я встаю коленями на холодный твердый пол. По крайней мере, способы молитвы остались прежними.

Я делаю глубокий вдох, а затем складываю свои обугленные, чудовищные ладони в молитвенном жесте.

– О Мор-Ива, –