Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

Она бросает взгляд на Изорейн и портниху, которые все еще поглощены модными журналами.

– Не понадобится, – соглашаюсь я. – Ступай.

Джарин делает реверанс и выскальзывает через маленькую дверь в глубине комнаты, а я задаюсь вопросом, какое «поручение» могло заставить ее так нервничать?

Возможно, в этом городе у нее есть возлюбленный.

По прошествии некоторого времени я начинаю жалеть, что ни покинула ателье вместе с Джарин. В течение четверти часа не Изорейн, ни портниха даже не смотрят в мою сторону, слишком поглощенные спором о преимуществах различных видов креповых тканей. В примерочной, которая мне казалась очаровательной и уютной, когда мы сюда пришли, становится душно и жарко, и я с тоской смотрю на дверь, которой воспользовалась Джарин.

Если бы я тоже смогла выскользнуть наружу.

А потом я думаю: почему бы и нет?

На меня снова снисходит чувство головокружительной, беспечной свободы, и я решаю, что раз уж я все равно обречена, то могу делать все, что мне заблагорассудится. Что они могут сделать со мной, кроме как убить?

В моей голове проносится образ Изорейн и портнихи, нападающих на меня с ножницами, и я подавляю смешок.

Они не замечают, как я тихо проскальзываю к двери и, осторожно повернув ручку, бесшумно ее открываю. Я бросаю последний взгляд на двух дам, ни одна из которых не поворачивается ко мне, и выхожу за дверь.

По другую сторону двери находится узкий пустой коридор, который заканчивается еще одной дверью, явно предназначенной для доставки товаров. Снаружи висит колокольчик, который позвякивает, когда я открываю дверь, но поскольку за мной никто не наблюдает, я бесстрашно выхожу на улицу.

Солнечный свет слепит глаза, а порыв холодного ветра обжигает лицо, но я жадно вдыхаю его, не обращая внимания на грязный металлический привкус. Пусть моя свобода продлится не более пяти минут, но она великолепна.

Правда, место, где я оказалась, не столь прекрасно. Я стою в центре грязного переулка, идущего позади ряда сверкающих магазинов. На другой стороне находятся здания, похожие на многоквартирные дома, и стена, за которой, должно быть, скрывается какой-то сад. Сквозь петли железных ворот я вижу, что он зарос травой и розовыми кустами.

Заинтересовавшись садом, я подхожу ближе, и у меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что это кладбище. Я не могу не заметить стоящие рядом друг с другом каменные плиты, исписанные именами. Раньше я никогда не видела подобного, но слышала, как монахини обсуждают эти места приглушенным, полным ужаса шепотом.

Здесь, в Рунахии, мы сжигаем тела наших умерших и развеиваем их пепел, освобождая души от бренного мира, чтобы они устремились к богам. В старые времена кости святых варили, скребли и чистили, чтобы их можно было хранить в святилищах и часовнях, но еретики, которые чтят Магистериум… хоронят своих мертвецов, закапывая их тела в землю, чтобы они там гнили.

Поскольку ворота оказываются незаперты, они легко распахиваются от прикосновения моей руки, и я выхожу на небольшую грунтовую дорожку, петляющую среди травы.

По моему позвоночнику пробегает одновременно ужасная и восхитительная дрожь, потому что я осознаю, что под моими ногами в земле лежат кости.

Внезапно я вспоминаю скелет, который нашла в зарослях терновника, но в этом месте еретическая власть припрятала намного больше скелетов.

Я чувствую, как ветерок касается моей шеи и шелестит бутонами розовых кустов. В этом месте царит покой, которого я не чувствовала в терновнике.

– Потому что это святое место, – говорит Рувен. – А мой терновник был в лучшем случае необходимым проклятием.

Оглянувшись, я вижу, что он стоит прямо за воротами, железные узоры которых закрывают часть его лица.

В стене, которую мы воздвигли между нами, есть что-то настолько неправильное, что я делаю шаг назад по направлению к Рувену, но затем останавливаю себя, потому что вижу в его глазах тоску.

– Почему бы тебе не войти? – Мой голос настолько тих, что поднимающийся ветер заглушает слова шелестом листьев, но я знаю, что Рувен все равно меня услышал.

Он кривит губы в горькой усмешке и, когда ветер снова стихает, говорит:

– Я работал над этим проклятием каждый день в течение пятисот лет и умер, все еще питаясь его жалкой силой. А теперь мое тело висит непогребенным и оскверненным во дворе твоего языческого дворца.

При этих словах я содрогаюсь. Несмотря на то что королева подвесила его труп, что было традиционным наказанием для предателей, я не была этому свидетелем. Королева была в ярости оттого, что остатки его колдовства все еще сохраняли тело Рувена от гниения так же, как он сохранял летний полдень во дворце на протяжении пятисот лет.

Но, похоже, Рувен не чувствует своего триумфа, и в его голосе звучит лишь страдание, смешанное со злобой:

– Как я могу осквернить такое святое место, как это?

– Ты вошел в царство богов, – говорю я. – Не понимаю, почему ты не можешь ступить на простое кладбище? – Но вместо ответа он молча смотрит на меня. – Что ж, если хочешь, оставайся там. – Я отворачиваюсь, продолжая шагать по тропинке.

Через мгновение я оглядываюсь, но Рувен уже исчез. Возможно, он остался стоять у ворот либо стал невидимым, чтобы я не догадалась, что он потащился за мной.

Неважно, что в его глазах отражается отчаянная тоска. Он – колдун-еретик, а я… а я ничем его не лучше.

Это мысль не покидает мою голову, пока я иду через кладбище.

По мере того, как я продвигаюсь вглубь кладбища, надгробий становится больше, и плиты с одним именем сменяют семейные могилы и большие камни в форме гробов, на которых выбиты целые списки имен.

А затем я вижу девушку.

На мгновение мне кажется, что это всего лишь статуя, настолько она неподвижна. Девушка стоит на коленях перед огромным надгробием и, наклонившись вперед, касается его лбом. Ее руки сложены в молитвенном жесте, а между пальцев свисают четки.

Буквально через несколько секунд она поднимает голову и видит меня.

Это Джарин.

Глупо моргая, я молча смотрю на нее, освещенную ярким дневным светом, будто предателем. Почему из всех людей именно Джарин оказалась последовательницей Магистериума? Ведь она казалась мне такой добропорядочной.

Уже много раз я встречала еретиков. Некоторые из них были похожи на господина Ахарина – достаточно успешные люди, у которых хватало денег, чтобы вносить штрафы за непосещение часовен, но большинство были бедными оборванцами и фабричными рабочими, которые бежали в свои убогие церквушки, будто их извращенный измученный бог мог спасти их