Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

Но я никогда не разговаривала ни с кем из еретиков, кроме Рувена, и никогда не позволяла им заплетать мне волосы и одевать к ужину, как Джарин.

Пока я думаю об этом, девушка вскакивает на ноги.

– Ваше святейшество! – восклицает она, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Что вы здесь… должно быть, они ищут вас.

– Не ищут, – автоматически протестую я.

– Конечно же, они уже заметили ваше отсутствие. – Она делает шаг вперед и хватает меня за руку, сжимая ее чуть выше локтя. – Ваше святейшество, вы хоть представляете, какие неприятности могут возникнуть из-за вашего присутствия здесь?

«Наверное, тебе известно об этом гораздо больше», – думаю я, но говорю:

– Что ты…

Рука Джарин сжимается на моем локте подобно тискам.

– Позже, – говорит она, ведя меня обратно через кладбище к воротам. – Я отвечу на любой ваш вопрос сегодня вечером.

* * *

Джарин оказалась права в двух вещах. После моего ухода меня быстро хватились, и теперь у меня неприятности.

Сначала Изорейн, пребывающая в гневе, чего раньше я за ней не замечала, со скоростью сто слов в минуту рассказывает мне о том, как она волновалась и сколько ужасных вещей могло со мной случиться. В конце концов она успокаивается, но все оставшееся время, которое мы проводим в ателье, неустанно втягивает меня в процесс заказа платьев. Она интересуется моим мнением о каждом шве и клочке кружева, поэтому у меня нет ни одной свободной минуты подумать о том, что я только что узнала.

Но вечером, когда я наконец возвращаюсь в свою комнату, чтобы подготовиться ко сну, Джарин уже ждет меня. Она стоит у туалетного столика со сцепленными пальцами рук и губами, сжатыми в тонкую линию.

– Если вы сохраните мой секрет, я сохраню любой ваш, – говорит она, как только за мной закрывается дверь. – Я не скажу ни слова моей хозяйке, сколько бы она мне ни заплатила.

Не ожидав, что разговор начнется именно так, я осторожно спрашиваю:

– Изорейн наняла тебя, чтобы шпионить за мной?

– Эта дама поклоняется своему мужу, будто богу, которых нет в Зиморе. – Джарин закатывает глаза. – Конечно, ей нужна была служанка, которая предупредила бы ее, если бы вы собрались плести против него заговор. Чему вас учили в монастыре?

Она поджимает губы, будто жалеет о своих словах, но обратно их уже не взять, а я чувствую себя дурой из-за того, что не догадалась об этом раньше.

И все же какое это имеет значение? Вария перережет мне горло через неделю, и тогда уже будет неважно, сколько сплетен соберет обо мне Изорейн.

– Почему ты ходила на кладбище? – спрашиваю я, и Джарин вздергивает подбородок.

– Потому что я еретичка, – с горечью признается она. – Но вы достаточно умны, чтобы понять это.

– Да, но почему ты отправилась туда именно сегодня? – качаю я головой.

Ни одна дама из высшего общества не стала бы нанимать в служанки еретичку или даже атеистку иностранного происхождения. Джарин, должно быть, годами отчаянно старалась сохранить свою тайну, ведь каждый раз, когда преподобный Колдрен проводит службу в часовне в честь королевского путешествия, она вместе с нами поет там гимны Джуни-Акхе и Томбриэлу.

Тогда зачем ей рисковать сейчас?

– Потому что вся моя семья находится под тем камнем, – тихо говорит она, опустив плечи. – Мои папа, мама и младшая сестренка. Прошло шесть лет с тех пор, как я уехала отсюда, и не знала, когда мне еще выпадет шанс преклонить колени над их костями и помолиться за них.

Шесть лет. Она была ненамного старше меня, когда потеряла семью.

Я чувствую, как мою грудь разрывает странная смесь жалости и негодования. Несправедливо, что ложный, извращенный бог Джарин может утешить ее в годовщину смерти ее семьи так, как Нин-Анна никогда не утешала меня.

– Это просто кости, – говорю я. – Если только бог-еретик не оставляет души своих последователей гнить в холодной, сырой земле.

– Нет, – яростно отвечает Джарин, выпячивая подбородок. – Он умер для того, чтобы найти наши души даже в самых темных могилах.

«Если бог может умереть, то это не бог!» — хочется зарычать мне, но вместо этого я говорю:

– И ты думаешь, он придет и найдет тебя после того, как ты провела годы в отрицании?

– Я грешница, – говорит Джарин. – Но никогда не была неверующей. Он по-прежнему мой бог и, возможно, накажет меня за это, но точно не забудет.

Только когда мое сердце начинает колотиться от ревности и ярости, я понимаю, что сделала два шага по направлению к Джарин. Мне хочется вырезать из Джарин веру в ее бога ножом и растоптать под своими ногами. Я хочу заставить ее признать, что слепая вера – попросту глупость.

«О-о-о, – думаю я. – О нет. Должно быть, то же самое чувствует Рувен».

И как бы низко я ни пала, я могу противостоять ему в этом.

– Я никому не расскажу о тебе, – говорю я, встречаясь взглядом с Джарин. – В этом королевском путешествии уже есть атеист, земоринец и викарий, повсюду следующий за ним. А значит, найдется место и еретику.

Джарин какое-то время просто смотрит на меня, а затем ее губы изгибаются в улыбке.

– И в завершении всего с нами святая, проявляющая милосердие к еретикам.

– Тебя никогда не учили простейшим правилам, не так ли? – смеюсь я. – Я была бы святой, если б меня призвал бог, а я просто заключила сделку с одним из них.

И тут же эту сделку нарушила.

Я могу сколько угодно винить во всем Мор-Иву, но в то утро в Ир-Ацахе я врала и богохульствовала, чтобы спасти свою жизнь. Я нарушила наш договор первой и заслуживаю, чтобы она отреклась от меня.

Размышляю над этой мыслью все время, пока Джарин расчесывает мои волосы и переодевает меня в ночную одежду. Но свернувшись калачиком и лежа под одеялом, я начинаю смотреть на все эти вещи под другим углом.

Я уже безвозвратно и непростительно предала Мор-Иву и никогда не смогу стать такой принцессой, какой хочет меня видеть королевская семья. Я никогда не смогу стать такой, какой хотят меня видеть боги. Так что, возможно, мне не стоит даже пытаться?

Сейчас мое единственное стремление – помочь королевскому путешествию завершиться успешно. В Рунахии должны снова появиться святые, которые положат конец красной смерти, независимо от того, на какой обман мне придется для этого пойти. Даже если на моей коже снова расцветет знак божественного осуждения, не все ли равно? Моя судьба ничтожна по сравнению с будущим всей Рунахии.