Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Полагаю, возможно, кто-то другой смог бы использовать твою плоть в качестве реликвии, – пожимает плечами Рувен. – Но использование самой себя в качестве реликвии противоречит природе магии. Реликвия должна быть чем-то, что ты забираешь так же, как крадешь силу в божественном царстве, – качает он головой. – Но, по правде говоря, если у тебя не хватает духа украсть кость святого, то как ты сможешь украсть силу у богов? Неужели ты думаешь, что для тебя уготован святой путь к греху?

– Нет, – жалобно говорю я. – Но я не хочу… не могу… – Я не знаю, как закончить предложение.

– Знаешь, я тоже сопротивлялся этому, – говорит Рувен. – Я проклял себя, чтобы спасти свой народ. Святой отец, известный тебе как Ересиарх[8] Магистериума, запретил колдовство за сто лет до моего рождения, и, когда я прочитал энциклику, я хотел сдаться, – говорит Рувен, устремляя свой темный взгляд в пустоту. – Но меня убедили пожертвовать собственной душой, чтобы стать героем. – Он буквально выплевывает последние слова.

Горечь в его голосе раскалывает меня на части, потому что в этом мы с ним слишком похожи. Оба разгневали богов, которых любили, потому что считали, что кому-то что-то должны. И ни один из нас не может перестать любить тех, кто сподвиг нас на это кощунство.

Я опускаюсь на колени и не задумываясь беру его руки в свои. Они похожи на холодный туман, но я все равно сжимаю их.

– Ты не проклят, – говорю я ему. – И не будешь. Я устрою тебе погребение еретика, помнишь?

– Мое непогребенное тело – не та причина, по которой я боюсь проклятия. – Его смех становится резким. – Но я хочу, чтобы ты скрепила наш договор обещанием. Ты не сможешь его нарушить как то, которое я видел в твоих глазах и руках, когда мы впервые встретились.

Когда мы встретились.

Тогда он пытался спасти меня от судьбы, которую я начинаю постигать только сейчас. Тогда я сидела у него на коленях и, лаская его лицо, перерезала ему горло.

– Прости, – шепчу я и касаюсь его щеки так же, как и тогда, но теперь моего запястья не касается его дыхание. – Мне жаль. Я бы хотела, чтобы все сложилось так, чтобы мне не пришлось убивать тебя.

Когда Рувен поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, на его губах играет улыбка печальной покорности.

– Ты этого не хочешь, – мягко говорит он. – Ты рада, что тебе удалось совершить по крайней мере одно святое дело для своей богини, прежде чем она тебя отвергла.

Под его пристальным взглядом я чувствую, что Рувен видит меня насквозь. И несмотря на унижение, которому он меня подвергает, я знаю, что он меня понимает.

– Да, – говорю я, и у меня перехватывает дыхание. – Но я действительно сожалею, что причинила тебе боль. Сожалею, что убила.

– Я… – Я встречаю его взгляд и чувствую, что между нами разверзлась чудовищная пропасть. – О чем бы ни говорил мой катехизис, я сожалею, – говорю я надломленным голосом.

– Хм. – Холодные призрачные руки Рувена сжимают мои. – Но ты собираешься учиться у меня? Ты хорошо все обдумала и сможешь украсть реликвию?

На эти вопросы у меня нет ответа.

* * *

Я понятия не имею, что мне делать, и в следующие, возможно, мои последние три дня. Каждый день я хожу в собор и смотрю на скелет, свисающий с потолка святилища. По гладкому круглому отверстию в центре его лба я понимаю, что это святой Томбриэла. Если бы каким-то образом мне удалось украсть хотя бы одну из его костей, то у меня бы была реликвия, и я смогла бы стать колдуньей, чтобы спасти свою жизнь.

Но как?

Не могу же я попросить Араунна помочь мне притащить лестницу, чтобы я могла забраться наверх и осквернить святые мощи? А даже если бы я нашла способ совершить такое преступление, то смогла бы это сделать? Даже чтобы спасти Рунахию от красной смерти, а себя от ножа Варии?

Самое ужасное в том, что Рувен стал относиться ко мне по-доброму. Он все еще подтрунивает надо мной, потчуя ересью, но в тоже время подталкивает проглотить угрызения совести, чтобы украсть реликвию.

– Разве Мор-Ива не богиня правосудия? – спрашивает он. – Тогда вынеси приговор и реши, что несколько костей этих святых принадлежат тебе.

Рувен никогда не упрекает меня моей слабостью и отступничеством. С того первого утра в часовне между нами что-то изменилось. Я не могу забыть, каково было касаться его призрачных рук и сказать вслух правду о том, что я сожалею о его смерти. Возможно, и Рувен не может забыть свое признание в том, что он согрешил против своей веры, так же как и я сейчас грешу против своей. Но какой бы ни была причина, между нами появилась какая-то новая мягкость.

Мы сидим бок о бок, пока я рассказываю о том, чему меня учили монахини, а он в ответ рассказывает мне о колдовстве, но вопрос о том, как я поступлю, так и остается без ответа.

Доброта Рувена давит на меня, словно железный плащ, и обжигает, словно раскаленные угли. Ведь то, что худший из еретиков так добр ко мне, говорит о том, кто я. Если мне нравится его внимание, а по утрам, глядя на призрачные черты его лица и задерживая взгляд на губах, я почти думаю, что хочу…

После обеда Изорейн водит меня по магазинам, не забывая следить за мной как ястреб. Я стараюсь получать удовольствие от процесса, но у меня ничего не получается. Первая портниха смотрела на меня совершенно бесстрастно, но другие вовсе не такие спокойные.

Галантерейщица дрожит, надевая мне на лоб новую шляпу, а сапожник, натягивая ботинок на мою ногу, не может оторвать взгляда от моих рук. Лучший перчаточник города испортил три пары перчаток, пытаясь натянуть их на моих когти, а затем ушел, что-то ворча себе под нос.

Я чувствую себя так, словно я и есть эти перчатки: растянутые, порванные, совершенно не подходящие для выполнения возложенной на меня задачи.

Утром седьмого дня я отправляюсь в медитационую часовню, понимая, что я должна сделать выбор. Найти способ сделать хоть что-то. Ведь это последний день из той недели, которую дала мне Вария. Наверное, я должна хотя бы попытаться в последний раз помолиться Мор-Иве, но все, что я могу заставить себя сделать, – это устало и обиженно смотреть на ее лицо на фреске.

Внезапно кто-то стучит в дверь, и я вскакиваю, чувствуя, как от