Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

Мой голос не дрогнул, ведь я репетировала эту ложь слово за словом всю половину прошлой ночи.

– Это замечательно! – тепло говорит Араунн, но я не решаюсь встретиться с ним взглядом.

Варию я могу обмануть, не чувствуя за собой вины, но Араунна… Он ведь помог мне, доверяет мне, а я его предаю.

– Хорошо, – говорит Вария. – Мы отправимся в путь, как только нам принесут одежду. В следующем святилище я намереваюсь заключить договор, а после этого ты сможешь войти туда, чтоб поговорить со своей богиней.

– Звучит прекрасно, – сухо сглатываю я.

* * *

Три дня спустя мы прибываем в святилище Нан-Дарах. Как и Ир-Ацаха, это святилище дало название процветающему городу вокруг него. Но если Ир-Ацаха – город туристов и торговцев, то Нан-Дарах – родина королевского университета Рунахии.

Когда королевский кортеж въезжает в город, мы видим толпящихся на узких улочках молодых людей. Лучшие студенты страны бросили учебу и лекции, чтобы увидеть своих новых и в тоже время старых правителей.

Я смотрю в окно кареты, и в животе у меня все бурлит от страха и надежды одновременно. Сегодня я попаду в царство богов во второй раз. Я стану колдуньей или погибну в попытке стать ей. Я рискну всем, чтобы наша страна вновь наполнилась святыми, и уверена в том, что эта цель благородна.

– А в этом городе все не так уж и отличается от происходившего в наши дни, не так ли, Вария? – говорит Араунн.

Вария улыбается толпе на улице, но ее слова слишком едки:

– Действительно, как и в наши дни, студенты ищут любой предлог, чтобы пропустить занятия.

У дверей святилища нас встречает не только группа священнослужителей, но и самые старые профессора университета. Один из них произносит речь, которая явно направлена на то, чтобы продемонстрировать все риторические приемы, которые он когда-либо изучал, одновременно.

– Спасибо за мудрость, – говорит Вария, прерывая его, но затем мило улыбается, чтобы сгладить остроту своих слов, – но мы с братом проделали слишком долгий путь, преодолевая мили и века, чтобы добраться до этого святилища. Не соблаговолите ли вы разрешить нам войти?

– После мы с радостью выслушаем все ваши речи. Я уверен, что ученые королевского университета со временем стали только красноречивее, – добавляет Араунн так вовремя, будто они с Варией это спланировали.

И вот нас ведут внутрь.

Нан-Дарах это святилище Зумариэла. На сверкающих мозаиках между колоннами святилища он изображен танцующим стройным юношей с бледным лицом и золотыми кудрями. Он полностью обнажен, если не считать тысячи красных лент, развевающихся вокруг его тела. Дальше мы видим и изображения его святых. Это верные супруги и бесстыдные шлюхи, благородные воины и безжалостные убийцы, ибо Зумариэл бог всех жестоких страстей. Единственное, что объединяет всех его святых, – это красные ленты, растущие из их тел, которые они извергнут только когда умрут.

В святилище Нан-Дараха висят скелеты с торчащими из них выцветшими и покрытыми пятнами лентами. Когда я смотрю на эти скелеты, по моему позвоночнику пробегает страх. Несмотря на то что Нин-Анна – самая милосердная из богов, она без колебаний нанесла на меня печать осуждения. Что произойдет, если Зумариэл поймет, что я пришла в царство богов с дурными помыслами? Он точно не проявит ко мне снисхождения.

Смогу ли я обмануть его и пройти незамеченной в божье царство, чтобы наполнить свою реликвию его силой? Это кажется невозможным, но все же это моя единственная надежда.

Центр этого святилища тоже представляет из себя пещеру, но вместо темной воды в бассейне во вратах в божье царство горит вечный огонь.

Вария, не останавливаясь и не страшась ничего, входит в него. Через пятнадцать минут она возвращается с красными лентами, растущими из ее головы, запястий и шеи.

Наступает моя очередь.

– Помоги мне, Нин-Анна, – молю я богиню, которая теперь ненавидит меня и которую я покинула, а затем бросаюсь в пламя.

Боль длится лишь мгновение, а затем меня проглатывает темнота.

Первое, что я чувствую, снова оказавшись в мире богов, это дуновение ветра, но на этот раз божественное царство представляет собой совершенно ровную пустыню. Подобно растекшейся краске на полотне, пересохшая земля простирается от меня до самого безжалостного горизонта. Палящие солнечные лучи пронизывают меня невыносимым жаром, который я могу ощутить физически. Но мучительней жары здесь ощущается солнечный свет. От него не слезятся глаза, но в нем чувствуется невозможная резкость. Из-за этого света четко видны тени, которые отбрасывает каждый камешек и каждая трещинка. Из-за этой ослепительной яркости существование каких-либо секретов в этом месте кажется невозможным, и все же Зумариэл пока меня не нашел.

– Ну, – подаю голос я, чувствуя тяжесть реликвии на своей шее. – Что теперь?

– Достань свою реликвию, – улыбается Рувен.

Я хватаюсь за цепочку, снимаю ее через голову, а затем открываю медальон с прядью волос Араунна, которая светится бледным неземным светом. Он ярок даже под этим палящими солнечными лучами. Уставившись на нее, я молчу, потому что теряю дар речи от удивления.

– Она впитывает силу божественного царства, – объясняет мне Рувен, но, как только он произносит это, волосы в медальоне перестают сиять. – Теперь она взяла все, что могла.

– И это все? – спрашиваю я, чувствуя странное разочарование.

Колдовство ведь не может быть таким простым.

– Это все, что оно может взять именно здесь, – говорит Рувен. – Чем глубже ты погружаешься в божественное царство, тем больше силы будет впитывать в себя реликвия.

Я рассматриваю медальон в своей руке, который теперь выглядит как любая другая безделушка.

– Как я узнаю, что он наполнился?

– Вот тебе второй урок, – вздыхает Рувен. – Ты хочешь стать колдуньей, но не знаешь, что нет никакого фиксированного предела силе, которую ты вкладываешь в свою реликвию. Есть только то, чем ты рискуешь и на что отважишься. То, что позволят тебе боги, и то, что ты сможешь пережить.

Он произносит эти слова так, будто объявляет о моей неизбежной гибели, но эти слова лишь придают мне уверенности.

– Как далеко отважился зайти ты? – спрашиваю я, защелкивая медальон.

– Я был на полпути к горе Нин-Анны, – сухо смеется он, – чья жестокость тебе хорошо известна.

О боги и святые, он был на полпути к горе. Мысль об этом святотатстве ошеломляет меня, но я пытаюсь гнать ее прочь. Если я буду злиться на Рувена, я рискую впасть в раздумья о том, что делаю, и…

– Похоже, ты вышел оттуда с целыми руками, – говорю я в ответ и, отворачиваясь от него, шагаю вперед.

– Ну, я