Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Причем именно разбираться, а не устраивать эффектную казнь посреди рынка. В этом мире, к моему удивлению, некоторые люди все-таки умели работать без театра. Парень при виде охранника побледнел так быстро, будто кровь у него в организме держалась исключительно на наглости и теперь в панике отступала к пяткам.

Я же мгновенно переключилась на рысь.

Та все еще сидела у края телеги, прижав уши и глядя на мир с тем выражением полной внутренней перегрузки, которое бывает у существ, не успевших понять, почему утро началось как обычно, а через пять минут в их жизни появляется какой-то идиот, машущий палкой, а затем еще и кричит какая-то женщина, машущая той же палкой уже на двуногого идиота. Я присела перед ней, не особенно церемонясь, и осторожно, но решительно подхватила ее на руки.

Ну, как осторожно. Рысь оказалась чуть тяжелее, чем я ожидала.

Не неподъемная, конечно, но вполне ощутимая. Тело у нее было крепкое, теплое, мускулистое, с той тяжеленькой кошачьей плотностью, которой от маленьких зверей обычно не ждешь. Я подняла ее и сразу поняла две вещи. Во-первых, это не домашний кот, даже если очень хочется сделать вид. Во-вторых, она настолько ошарашена происходящим, что даже не сопротивляется.

У рыси совершенно бессильно свисали лапы.

Передние — вниз. Задние — тоже. Хвост болтался. На морде застыло такое неподдельное, почти человеческое изумление, что я бы, наверное, рассмеялась, если бы не была все еще зла на парня с палкой. Вид у зверя был такой, будто ему срочно требуется письменное разъяснение происходящего в трех экземплярах.

Я развернулась и пошла обратно к Эйдану, прижимая рысь к себе.

Он увидел меня издалека.

Потом увидел, что именно у меня на руках.

Потом закрыл глаза на секунду и очень тихо, но выразительно простонал:

— Вы точно странствующая девица.

Я остановилась перед ним, все еще придерживая рысь под живот и под передние лапы.

— Это сейчас должно было быть оскорблением или диагнозом?

— Скорее наблюдением, — мрачно сказал Эйдан. — Ну кто же морху защищает. Это ж сущие демоны.

Я моргнула.

— Кто?

— Морха, — повторил он с видом человека, которому уже поздно что-либо менять в судьбе. — Так называется это животное.

Я чуть отодвинула рысь от себя, вытянув руки, чтобы лучше рассмотреть ее морду. Рысь — то есть, простите, морха — по-прежнему была в глубоком шоке. Уши чуть прижаты, глаза круглые, лапы висят, ни малейшего сопротивления. Просто полное внутреннее «что происходит и почему я у этой женщины на руках».

— Да какой же это демон, — возмущенно сказала я. — Это же кот. Маленький кошачий ребенок.

И, прежде чем Эйдан успел меня остановить, наклонилась и чмокнула ее в нос.

От рыси послышалось удивленное, короткое:

— Мряк?

И этот звук был таким растерянным, что я окончательно растаяла. Сразу же снова прижала ее к себе, уже ближе, ласково придерживая под грудью.

— Вот. Видите? Котенок.

— Кот, — глухо повторил Эйдан, будто пробовал слово на вкус и оно ему категорически не нравилось. — Кошачий ребенок.

Я невозмутимо кивнула.

— Именно.

Он несколько секунд смотрел то на меня, то на морху, и в его лице отчетливо читалось, что жизнь опять решила проверить пределы его профессиональной выдержки.

— Хорошо, — сказал он наконец с той обреченной собранностью, которая обычно появляется у людей, понявших, что спорить уже бесполезно. — Тогда слушайте. Морхи — хищники из северных лесов и скальных земель. Не самые крупные, но одни из самых неприятных. Очень быстрые, крайне умные, территориальные, вспыльчивые, с хорошей памятью на обиды и привычкой считать все движущееся либо добычей, либо помехой. Взрослая морха легко распорет человеку горло прежде, чем тот успеет договорить, насколько она милая.

Я машинально еще крепче прижала зверя к себе.

— А эта?

— Эта моложе, — признал Эйдан. — Но не настолько, чтобы перестать быть морхой. У них сильные челюсти, острые когти, отличное чутье и крайне дурной характер. В некоторых местах их даже не пытаются приручать. Только обходят стороной.

Я посмотрела в круглую, все еще ошарашенную морду.

— Не наговаривайте на ребенка.

— Это не ребенок, Алина. Это уже вполне оформляющийся кошмар лесного значения.

Морха в этот момент чуть моргнула, потом неожиданно ткнулась носом мне в ключицу и, к моему полному торжеству, даже не попыталась вырваться.

Я победно подняла взгляд на Эйдана.

— Видите? Она хорошая.

Он посмотрел на морху. Потом на меня. Потом снова на морху, которая уже начала устраиваться у меня на руках с тем нахальным доверием, на которое имеют право только коты и очень маленькие дети.

— Удивительно, — медленно произнес он. — Но, похоже, ей нравится у вас на руках.

Я еще раз посмотрела на морху, которая уже окончательно повисла у меня на руках пятнистым, теплым, слегка униженным жизнью комком, и нахмурилась.

— Подождите, — сказала я, переводя взгляд на Эйдана. — А почему она вообще не защищалась? Вы только что описали мне ее как лесной кошмар с дурным характером, когтями, зубами и, подозреваю, серьезными претензиями к цивилизации. Но она же даже не попыталась меня оцарапать.

Эйдан посмотрел на морху уже с профессиональным вниманием, без своей недавней обреченности.

— Потому что она была в шоке, — сказал он.

— Это я вижу, — фыркнула я. — У нее на морде до сих пор написано, что мир не имел права так резко меняться.

— Я серьезно, — спокойно продолжил он. — Судя по всему, ее загнали. Для морхи это очень плохое состояние. Они яростны, когда понимают, куда бить и как уходить. Но если зверя вжали в угол, шумят, замахиваются, а отступать некуда, особенно молодого, он иногда не атакует сразу. Сначала замирает. Считывает. Ищет единственную точку, где опасность не движется прямо на него.

Я посмотрела на морду у себя под носом. Рысь моргнула в ответ с тем же глубоко ошарашенным видом.

— То есть она решила, что этой точкой опасности не являюсь я?

— Похоже, — кивнул Эйдан. — Вы двигались не на нее, а на того парня. И взяли ее уже после того, как главный источник угрозы исчез. Кроме того… — он чуть помедлил, — вы подняли ее уверенно.

— Это сейчас комплимент моему обращению с котами?

— Это констатация, — сухо ответил он. — Звери очень хорошо чувствуют не только страх, но и намерение. Если бы вы схватили ее с сомнением, суетой или брезгливостью, она, вероятно, уже объяснила бы вам разницу между «милый котик» и «хищник с плохим детством». Но вы подхватили ее так, будто уже решили, что будете спасать, а не трогать из любопытства.

Я невольно опустила взгляд на морху.