Болевой порог - Ольга Вечная

отчего ее голос звучит особенно надрывно: - Ты правда думаешь, что после сделанного тобой можно просто объявить перемирие? Ты действительно больной на всю голову. Не понимаю, почему Софи не подаст на тебя в суд, не созовет СМИ и не завершит твою карьеру!

- Я бы вам ответил, - произносит Морев. - Но не стану.

- А что такое? - уточняет Никита. - При другом мужчине грубить женщине неудобно? Без свидетелей смелости больше?

Начинается сущий ад: все, кроме меня и Морева, принимаются сыпать гнусными обвинениями. И нет совершенно никакой возможности это закончить.

Благо скандал длится недолго: Морев всё-таки поднимается с постели и пару раз, правда, пошатнувшись, но все же утаскивает Оксану за руку в коридор. Напоследок она успевает припечатать меня парой особенно неприятных эпитетов.

Родные посылают в дверь угрозы и предупреждения, насмешки, ядовитые реплики. Ответом им становится полное игнорирование. У меня страшно кружится голова и ноет предплечье.

Спустя полчаса нас всё ещё четверо. А когда заглянувшая медсестра сообщает, что время визита закончено и больным нужно отдохнуть, сквозь щель над ее головой я вижу прислонившегося к подоконнику и глядящего в пол Три Моря.

В той же позе я видела его после каждой разборки у директора. Тогда он, правда, был значительно ниже.

Я прошу не усугублять и без того сложную ситуацию, но не сомневаюсь: прежде чем покинуть этаж, мои родственники обязательно подойдут к нему с парой напутствий. Спорю на зарплату, которую больше не получаю, так и случается.

Потому что, вернувшись, он даже не смотрит в мою сторону. Укладывается на койку и отворачивается. А я не знаю, что сказать. Всё ещё оглушенная, могу лишь смотреть в потолок.

То, что произошло сейчас - было по-настоящему ужасно. Торжествовать не получается, как ни пытайся. Такой конфликт, наверное, должен был случиться ещё в начальной школе, чтобы закончить травлю и помирить нас. Может быть. Сейчас он ничего не решает. Не перечеркивает прошлое, напротив, усложняет его, добавляя толпу свидетелей. Посторонних людей, которых там не было, но которые дают оценку.

Я не могу просить замолчать своих близких, потому что сама втянула их в это, когда, переехав в четырнадцать, поделилась причиной замкнутости. Кроме того, мама Инги много общалась с моей мамой и тоже знает достаточно.

Теперь стало хуже во всех направлениях. Я не готова к открытой конфронтации, не вижу в ней ни малейшего смысла. Мне надо думать, чем ипотеку платить, а не созывать СМИ на симпозиум, посвященный своей сломанной юности.

Я хочу жить дальше!

Господи. В чем смысл этих сражений? Кому станет легче? Конфликт ради конфликта? Новая боль, словно старой мало?

Он прижимает ладони к глазам и сжимает голову. Телефон разрывается:

Инга: «Он тебе что-то сказал, как вернулся?»

Никита муж Инги: «Если он тебе что-то скажет или сделает, немедленно напиши».

Мама Инги: «Софи, если этот урод тебе хоть что-то сделает, сразу пиши мне».

Мама: «Соня, что случилось? Это правда, что аварию Морев устроил?»

И так далее.

Он ничего мне не говорит и не делает. Сама бы я хотела спросить, почему Оксана так на меня реагирует и что я ей вообще сделала, но не решаюсь рот открыть после судилища. Через какое-то время он засыпает, и я смотрю на банку колы.

Кола, кола, кола. Так. Что в ней особенного?

Кофеин?

Он ему нужен для облегчения головной боли?

Аккуратно переставляю банку со своей тумбочки на его и напоследок касаюсь его плеча рукой. Горячий. Отдергиваю ладонь и поспешно возвращаюсь к себе, чтобы закрыть глаза и забыться пустым, отягощенным усталостью сном.

А когда просыпаюсь, ближе к восьми вечера, отмечаю, что банка уже пустая и смятая. Когда же открываю глаза в следующий раз, в палате светло. Морев возвращается из ванной комнаты и констатирует:

- Проснулась.

- Сколько сейчас...

- Половина шестого.

Выглядит он значительно бодрее, чем накануне. Выспавшийся. Глаза обычные, краснота спала, видимо, подействовали привезенные Оксаной лекарства.

- Понятно.

- Сейчас начнется обход. Тебе больничный надо?

Просыпаюсь на этих словах быстрее, чем от кофе. Он больше на меня не смотрит, не улыбается и не пытается шутить. Роется в своем пакете.

- Серьёзно? Я же... уволилась.

- Твою мать, Соня. Надо или нет?

Я думаю о том, что придется вновь пройти через вчерашнее унижение, когда обращусь к Инге или ее маме с просьбой занять денег. Сочувствие, жалость, воспоминания и отношение к себе, как ко всё ещё сломанной четырнадцатилетке.

Вероятно, я скоро об этом пожалею, но сейчас мнусь недолго:

- Да. Нужен.

- Скажешь врачу тогда. Работодателем укажешь «Сердце».

- Спасибо, Захар, - я действительно называю его по имени.

Он медлит, но потом все же отвечает:

- Не за что.

Больше мы не разговариваем до самой выписки.

Приезжают за нами одновременно: за ним - Оксана, за мной - Инга. Перед тем как разойтись по разным машинам, он говорит вдруг:

- Не знаешь, сколько стоит аренда квартиры в твоем районе?

- Нет. А зачем тебе.... что, хочешь переехать?

- Думаю вот. Ладно, увидимся. - И он отправляется в сторону парковки.

 Глава 27

Четыре дня спустя

Рассказать, каково это? Снова барахтаться в собственном прошлом, где тину, много лет покрывавшую болото детских воспоминаний, вдруг взбаламутили и разогнали в разные стороны. Глядеть в мутную воду и видеть тошнотворные образы, которые не нравятся. И самое худшее: точно знать, что один из них - мой

Вернуть бы время и поступить по-другому.

Ответить иначе. Отреагировать острее. Хотя бы получить суперспособность стирать из памяти особенно стыдное. Переписать на чистовик. Мне так нужен чистовик!

То и дело просыпаюсь среди ночи от тревожных мыслей. И лежу потом, думаю, думаю, ворочаюсь. Лизу проверяю, воду на кухне пью, рассматриваю пустой двор, ищу глазами знакомый силуэт. А сон все не приходит. А утром делаю вид, что все в порядке. Но не получается ни на минуту отвлечься, потому что теперь все в окружении тоже вспомнили. Мама звонит, брат звонит, дядя Дима (отчим) дает советы. Бабушка причитает, вспоминая, какой я была в те годы. Мне даже приходится строго поговорить с ней за закрытой дверью, чтобы не вздумала втягивать Лизу.

Все мои достижения стерли, словно мел, мокрой тряпкой с доски. И самое неприятное, что меня снова не слушают.

Но как же я, боже мой, устала быть жертвой!

Думаю, думаю, думаю, и воспоминания не заставляют себя ждать. Проклевываются, словно грибы после