Болевой порог - Ольга Вечная

- Мне жаль.

Пауза.

- Это все?

- Что ты ещё хочешь? Мне чертовски жаль, что так было. И я бы не хотел повторения. Сейчас - не допустил бы. Но я ничего не могу сделать с тем, что уже случилось. И с тем, что это сделал я.

Закуски уже ставить некуда, тарелки с очередной порцией официант выкладывает на соседний, пока пустой столик.

Я смотрю на Морева и думаю о том, что нас по-прежнему в этом болоте двое. И что он сам будто не ожидал, что под тиной такая глубина окажется. И это помогает. Я будто опираюсь на его плечи, отталкиваюсь и на секунду хватаю ртом воздух.

В действительности же снова подаюсь вперед и произношу совершенно спокойно, без скулежа или агрессии:

- Тебе это нравилось?

Он задумывается. Слава богу, не оправдывается, не сваливает на меня вину, не отмахивается.

- Ну. Я не страдал из-за твоих слез.

- Значит, нравилось. Потому и делал. А сейчас как?

- Соня.

- Захар. А сейчас тебе как? Сейчас нравится то, что происходит? - Ещё немного, и мы столкнемся лбами. - Почему ты ищешь встречи? Почему говоришь об этом? Кормишь свои садистские наклонности? - всё ещё не обвиняю. Спрашиваю.

Мы сидим перед полным столом еды и смотрим друг на друга в упор. Для меня другого мира как будто и вовсе не существует. Все, что связано с ним, оказалось настолько важным, что подчинило себе всю мою жизнь.

- Хочу разобраться, наверное. И хочу с тобой общаться.

- Тебе придется объяснить причины, я уже голову сломала.

- Разве не очевидно? - его глаза такие ясные. - Ты все обо мне уже знаешь. - Пауза. - В этом городе я человек новый, и рано или поздно обо мне все равно что-нибудь да всплывет. Не про тебя конкретно. А вообще что-то неприятное. И что мне, каждому новому знакомому заранее докладывать? На первой встрече «душу изливать»? - он так морщится, будто изливать душу - это что-то отвратительное. - На пятой? А если нет, то ждать, как запуганному псу, когда само выяснится?

- Ты прекрасно играешь роль сердца коллектива и души компании. Я думаю, даже если я немедленно обо всем расскажу в «Сердце», мне просто не поверят.

- Ну да, конечно.

- Мне что, утешать тебя сейчас?

- Соня, я пятнадцать лет выгрызал из себя это дерьмо не для того, чтобы извиняться перед каждым встречным за то, что творил в четырнадцать.

Я не знаю, что сказать, и он добавляет:

- Я не жду утешения. Не понимаю, с чего такие выводы.

Разводит руками:

- Что ты молчишь? Я тебе говорю, как есть.

Пауза.

- И я не играю роль. Это тоже я. Просто ты знаешь не ту часть меня, которую я обычно показываю первой. Попала внутрь дома, так и не увидев фасад.

- Через черный вход.

Он указывает на меня пальцем, мол, точно. Некоторое время мы молчим, Захар намазывает паштет на сухарик и произносит уклончиво:

- Просто поверь, что не только ты хотела бы избавиться от своего прошлого.

И я ловлю себя на странном ощущении, что если я, наконец, выныриваю из болота и делаю хоть какие-то вдохи, он всё ещё задерживает дыхание.

- Жаль, что лоботомия больше не считается гуманной. Стереть бы воспоминания.

- Она не поможет, - говорит так, будто уже размышлял над этим вариантом и вынужден был отбросить.

- А если бы помогла, ты бы воспользовался?

Он задумывается и усмехается:

- Ну если говорить о нашем с тобой... опыте - то нет. Не расстраивайся. Я же говорил, что мы помним прошлое по-разному.

И хрустит сухариком.

 Глава 29

Захар

Эксперимент 6. Невосприимчивые к боли окружают себя такими же друзьями

И наоборот.

Пока неясно, с чем связаны результаты исследования. Стремлением выбирать себе подобных? Подстройкой собственного болевого порога под чувствительность близких?

Во втором случае открывается непаханое поле для экспериментов и крылатых фраз под татуировки - «поменяй окружение и изменись сам»!

В первом же - считывается логика. Мы склонны объединяться по каким-то общим признакам, но кто бы мог подумать, что восприимчивость к боли - один из них?

Я размышляю об этом, пока домываю окно в спальне новой квартиры. Мог бы нанять клининг, но хочется размяться и сделать что-то полезное собственными руками. Кроме того, мне нравится чистота, обычно я уделяю ей много времени.

Сломанные ребра вкупе с раной на спине, которая то и дело кровоточит, надолго закрыли дорогу в спортзал, а хоть какую-то активность организовать себе хочется.

Как врач, я прекрасно понимаю, что убираться сейчас - идея идиотская. Как пациент, традиционно кладу на мнение врача.

Постоянно, кстати, забываю об этой неудачной ране. Это же надо, какое неприятное стечение обстоятельств: помимо прочего получить удар какой-то тяжелой дрянью, летающей по салону в момент столкновения. Могло быть и в голову.

Так вот, я настолько привык к фоновой боли, что постоянно забываю о порезе, совершаю резкое движение руками, и тот кровоточит. Уже дважды ездил перешиваться.

Когда телефон звонит, я молю: только бы по работе. Вот до чего доводит общение с родственниками - прорванной трубе я обрадовался бы сильнее.

Оксана не умеет держать язык за зубами, кроме того, она обожает быть в центре внимания. Поэтому за последнюю неделю мне позвонило больше людей, чем за предыдущие пять лет. Каждый из них захотел сообщить мне лично, что он все помнит и занимает мою сторону.

Мама звонит вообще каждый день, хотя обычно наш график общения ограничивается созвоном раз в неделю.

- Мам, привет, как погода в Марокко? - сразу задаю тон беседе.

- Привет, Захар. Погода как обычно - жара! Поэтому вечером мы выезжаем из раскаленного Марракеша в Касабланку, там хотя бы бриз... Но я раскусила твой план и не позволю свести важную тему к обсуждению погоды. Как ты, мой хороший?

- Нормально. Правда нормально. Окна мою.

- Значит, тебе получше?

- Намного. Я тебе сразу сказал, что Оксана преувеличила масштаб трагедии. Попал в небольшую аварию, просто не повезло, на четвертый день я уже принимал пациентов.

- Тетя Таня сказала, выглядел ты плохо, а она лгать не станет.

Станет.

Ну и Оксана включила камеру, когда созвонилась с мамой, забирая меня из больницы. Та наделала скринов. Почему всем так хочется иметь