Графиня Справедливая - Галина Дмитриевна Гончарова

Пресвятая Дева Мария, спаси Францию!

Спаси хотя бы не саму Марию-Антуанетту, но хотя бы ее детей!

Но ответа нет.

А революционные речи становятся все горячее, и королеве страшно! И Марию де Ламбаль она отпускает с громадным удовольствием.

Пусть не возвращается!

Если им удастся обыграть судьбу хотя бы в этой малости… им удастся и все остальное!

Пусть она спасется!

Пожалуйста, ну хоть кто-то… прошу тебя, Господь!

И снова молитвы, молитвы, и дети, которые в отчаянии жмутся к матери, они не понимают, что происходит, особенно младший, и боятся. И Мария-Антуанетта не отпускает их от себя.

Плевать на этикет!

Плевать на балы и развлечения, на все! Даже если у нее осталась неделя! День!

Пусть это будет у ее детей! Пусть это будет у нее!

Ферзен не дает о себе знать, но Мария верит любовнику… нет, любимому мужчине! Отцу ее маленького сына.

Ей надо дождаться. Просто немного потерпеть.

Она справится. Ради детей — она справится! И Мария-Антуанетта беззаботно улыбается.

Она мила и очаровательна, она щебечет о танцах и музыке, и даже Робеспьер, один из самых остервенелых революционеров, даже он смотрит на Марию-Антуанетту, скорее, равнодушно.

С отвращением, но и только. Без ненависти. *

*- в этой истории не случилось скандала с ожерельем королевы, и это снизило градус ненависти. Прим. авт.

Мария-Антуанетта ждет. И потихоньку уговаривает супруга. За столько лет она уже знает, что сказать, как сказать, как посмотреть, чтобы Луи, глупый Луи, поддался на ее уговоры. И согласился уехать с ней. Или хотя бы отпустить их с детьми!

Она справится.

Она обязана справиться.

Глава 7

* * *

Вот про кого Варя отлично помнила, так это про Антуана Лавуазье. Нет, не случайно. На уроке химии рассказали. Учительница еще горько смеялась, что закон сохраненья веществ — не сохраняет людей. И упоминала, что Лавуазье имел дело с деньгами, а таких пускают в расход при любой революции.*

*- не упускаю случая. Е. Ефимовский. «След колесницы». Просто откройте — и сами будете в восторге. Прим. авт.

Но здесь и сейчас Антуан Лавуазье (да, именно тот самый) работал откупщиком, а заодно состоял в земельном комитете, управлял пороховым делом, и делал все просто безупречно…

Хотя откупщик…

Кто знает, что это за зверушка такая? Нет?

По-простому, это сборщик налогов. Но частный.

Поехал такой человек, собрал налоги с провинции, отдал королю фиксированную сумму… думаете, собрал он столько же, сколько и отдал? Вы правда так думаете?

А зря…

Так что сборщиков налогов во Франции ненавидели. Платили-то часто вдвое-втрое больше, и вот это самое вдвое-втрое почти легально шло в карман откупщику. Кто там еще фыркает в сторону налоговой инспекции?

Так что гильотина была вполне логичным завершением карьеры. А на научные достижения всей этой революционной шантрапе было наплевать! Лавуазье ведь не провозглашал над пробиркой о свободе, равенстве и братстве!

Такая корова была нужна и Варе.

Зачем?

Да незачем, если честно! Да, гениальный ученый, да, жалко. А как насчет голодных детей на улицах Парижа? А как насчет тех, кого растерзали при штурме Бастилии?

Их — не жалко?

Они-то вообще под танк попали! Но Лавуазье может пригодиться России. А вот это уже дело другое. В покинутом Варей двадцать первом веке это называлось хедхантинг.

Что — доброй охоты, Каа?

Как тут с удавами — пока непонятно, но бандерлогов вокруг точно немеряно бегает.

* * *

— Вы — мадам Изида Марэ?

Шагнувший через порог мужчина смотрел с любопытством. Варя узнала его сразу же.

Мирабо.

Поди, не узнай такое, с искривленной ногой и оспинами! Известная личность.

— А вы гражданин Мирабо? Или все же лучше обращаться по титулу?

Оноре Габриэль Мирабо пожал плечами.

— Я не маркиз. Я просто свободный гражданин моей прекрасной Франции.

— Ваш отец гордился вами.

— Откуда вы знаете?

Варя пожала плечами.

— Вам рассказать? Но ведь вы пришли сюда не за этим, гражданин Мирабо. Вы желаете чего-то иного… вам рассказать о вашем прошлом? О той, которая покончила с собой, о той, которую вы нашли? О любви, о детях?

— Это я и так знаю, — не дрогнул Мирабо. — Вы можете рассказать мне, чего я желаю?

— Справедливости, — ударила Варя. — А еще, чтобы вас любили. Но это у вас уже есть, а вот все остальное… вы позволите?

А вот руки у Мирабо были некрасивые. Корявые, в шишках, словно и не аристократ, а какой-то крестьянин, который каждый день навоз перекидывает.

Карты были почти не видны в больших ладонях.

Варя послушно выложила расклад. Вздохнула.

— Вы искали счастья, но… на ваших руках будет кровь.

— На моих руках?

— Простите мне мою жестокость, гражданин Оноре. Но королевская кровь падет и на вашу голову.

— ЧТО⁈

— Сет — это змея, — ткнула пальцем Варя в алую карту. — Гадина, которая все теснее сжимает свои кольца. Вы стали одним из тех, кто помог ему, и кровь увенчанных двойной короной будет и на ваших руках. Это оставляет отпечаток.

— Но я же…

— Вы хотите иного, — Варя била наверняка, из уроков истории она помнила, что Мирабо как раз был монархистом, и если б не помер от аппендицита, то его бы точно отправили на гильотину. Робеспьер бы постарался.

Впрочем, потом господа революционеры поглумились уже над останками.

Ах, эти грустные исторические параллели. Кого боялся укусить живым, того достану мертвым. И в двадцать первом веке это так актуально…

— Только вот уже поздно. Вы мне не верите? Нет, не так. Вы мне не хотите верить.

Мирабо и не хотел.

Варя подняла руки горестным жестом.

— Что ж, проверьте мои слова. Когда доктор Гильотен приведет во Францию Шотландскую деву, и люди начнут ей кланяться, теряя головы, вы можете прийти еще раз. Вы еще успеете прийти.

— Я…

— Вы многого не увидите, гражданин Мирабо. Радуйтесь этому. И приходите, когда будете готовы.

— Вы…

— Мне не нужны ваши деньги. Я просто пытаюсь спасти хоть кого-то, гражданин Мирабо. Как и вы…

Что уж увидел Мирабо в лице мадам Изиды?

— Я оставлю охрану у вашего дома? На улицах неспокойно.

— Это будет неудобно для тех, кто приходит, гражданин.

— Тогда — в начале и в конце улицы, мадам. Так