Герцоги предпочитают блондинок - Лоретта Чейз

метаниях пациентка сбила все перины, сбросила с себя одеяло… и открыла Рэдфорду прекрасный вид на свою ночную сорочку от талии и выше. Простенькая девичья сорочка, без кружев, всего с несколькими оборками; ничто в этом наряде не отвлекало от ее красоты. Даже сейчас, бледная и больная, Клара посрамляла всех богинь и нимф в этой комнате.

Впрочем, теперь было ясно: корсет не создавал фигуру Клары. Только ее поддерживал.

Можно было бы сказать, что в такой момент не время думать о ее фигуре; но таких глупостей Рэдфорд себе говорить не стал. Во-первых, он славится наблюдательностью. Во-вторых, он попросту мужчина.

Не говоря уж о том, что сейчас ей от него никакая опасность не угрожает. Единственная опасность здесь — зараза, что скрывается внутри.

Все улики указывали на то, что ранее больная была беспокойна; однако сейчас она, судя по всему, мирно спала.

Он подошел к кровати, осторожно взял ее за запястье. Ресницы у нее затрепетали.

— Это не вы, — сказала она.

— Конечно я, кто же еще, — ответил Рэдфорд. — Пульс сильный.

— И вы держите меня за руку, — сказала Клара и улыбнулась.

Рэдфорд положил ее руку на постель и отпустил, хотя желал совсем не этого. Он предпочел бы держать ее, не отпуская, и не давать умереть. Питать ее своей жизненной силой. Попросту боялся отпускать, боялся, что она ускользнет от него навсегда.

Но это иррациональная, суеверная фантазия. Нужно оставаться отстраненным. Эмоции ведут к панике, а паника заставляет делать ошибки.

— Расскажите, как вы себя чувствуете, — попросил Рэдфорд.

— Все время сплю, — ответила она.

— Это от лауданума. — Не лучшее средство на этой стадии болезни; но Дэвис не знала другого относительно безопасного способа облегчить боль.

— Вы правда думаете, что я серьезно больна? — спросила Клара. — Сейчас, кажется, не так уж плохо. А что со мной было? Я была противной?

— Абсолютно отвратительной, — согласился Рэдфорд. — Невыносимой. Я с криком выбежал из спальни и поклялся в следующий раз ухаживать за какой-нибудь другой, не настолько противной девицей!

— Значит, вы за мной ухаживаете?

— Никто больше не захотел, — объяснил он. — Особенно доктор.

Клара рассмеялась тусклым, почти беззвучным смехом.

— Есть хотите? — спросил он.

Она хотела покачать головой, но поморщилась и остановилась.

— Не хочу.

— Пошлю-ка за бульоном, — сказал Рэдфорд. Среди прочих симптомов тиф вызывает сильную диспепсию. Разумеется, сейчас она не хочет ни есть, ни пить; но что-то влить в нее необходимо, иначе болезнь фатально лишит ее сил.

— Я об этом позабочусь, — предложила Дэвис. Она отложила вязание, встала и вышла из комнаты.

Секунду поколебавшись, Рэдфорд сел на ее место.

— Нужно попробовать что-то съесть, — сказал он своей пациентке. — Делайте все, как я говорю, и поправляйтесь. Я ведь обещал, что вы поправитесь, и если вы меня подведете, буду опозорен, а моя…

— Знаю, знаю. Ваша карьера рухнет. Вы просто душка!

— Все так говорят, — ответил он.

— Неправда. Никто такого не говорит. Никогда. Держу пари, за всю жизнь вам никто ни разу не сказал, что вы душка!

— Прямо так, кажется, нет, — признал Рэдфорд. — Возможно, выражались немного иначе. Ах да, припоминаю: говорили, что «в очень малых дозах меня еще можно терпеть».

— А я все равно по вам скучала, — прошептала она. — Забавно, правда?

Трудно, очень трудно оставаться отстраненным в подобной ситуации! А в такой момент, пожалуй, просто невозможно. Второе «я» пожелало вставить слово, и Рэдфорд обнаружил, что не может его остановить.

— Я тоже по вам скучал, — признался он вдруг охрипшим голосом.

— Это-то понятно, — ответила Клара. — Я ведь такая лапочка!

— Вовсе вы не лапочка, — сказал он. — Вы меня страшно бесите. Особенно когда пытаетесь командовать. Но я привык к бессовестным бандитам и полоумным судьям, а с вами чувствую себя совсем как в старом добром Олд-Бейли.

Теперь она улыбнулась почти прежней своей улыбкой.

Рэдфорд не понимал, какая свинцовая тяжесть лежала у него на сердце до этой секунды, когда она… нет, не ушла, но стала чуть полегче. Уйдет не скоро: лишь когда Клара встанет на ноги, снова станет невыносимой упрямицей, начнет пререкаться с ним по любому поводу и доводить до белого каления.

— Такое только от вас можно услышать, — сказала она. — Я тут читала о воронах. Такие умные птицы! Умеют прятаться и следить за нами исподтишка. А лучший способ наблюдать за воронами — лечь на спину и растянуться…

— Хорошая мысль, — одобрил он. — Только, пожалуй, вам стоит чуть больше… растянуться.

— Ворон никогда не летает по прямой, совершает сложные маневры, и его почти невозможно поймать… — Глаза у нее начали закрываться. — Ворон, я устала!

— Потому что слишком много болтаете, — откликнулся он. — А у самой нет сил проглотить даже несчастную ложку бульона.

Клара закрыла глаза.

— В самом деле. Как глупо…

Она задремала, а он сидел и смотрел на нее, пока не вернулась Дэвис.

Потом отошел в дальний угол, к окну, и смотрел в сад, слушая, как у него за спиной горничная уговаривает свою подопечную выпить хотя бы ложку бульона:

— Всего один глоток, миледи! Ну-ка… вот молодец! А теперь еще капельку. Вот так! И еще. Кушайте-кушайте. Скоро вам полегчает, обещаю!

В этот миг на него огромной океанской волной обрушилась усталость. Тревога, дни без еды, ночи без сна — все разом рухнуло на него, и Рэдфорд пошатнулся и осел под этой тяжестью. Упал на ближайший стул и в тот же миг уснул.

Разбудила его Дэвис.

Рэдфорд не знал, сколько проспал. Должно быть, несколько часов. За окнами было темно. В спальне горела лишь одна свеча: свет резал больной глаза.

— На время ей полегчало, сэр, — вполголоса сообщила Дэвис. — Но потом страшно разболелся живот. Я боюсь снова давать ей лауданум. Он усмиряет боль и помогает уснуть, но я слышала, от него бывают спазмы в кишечнике.

Рэдфорд подошел к кровати.

Положил ладонь Кларе на лоб. Горячий. Клара накрыла его руку своей и прижала крепче. Ладонь у нее тоже горячая. Лихорадка усиливается.

Она что-то сказала, но Рэдфорд не понял.

— Что с головой? — переспросил он. Наклонился, приставив ухо почти к самым ее губам. Голос у нее сейчас был шелестящий, едва слышный.

— Отрежьте, пожалуйста, голову, — попросила она.

— А спина болит? — уточнил он.

— И спину заберите.

— А ноги?

— И ноги тоже.

О собственных мучениях в тифозном жару у Рэдфорда остались очень спутанные воспоминания. А вот страдания отца навеки отпечатались в памяти. Все болит. Каждое движение вызывает боль. Невозможно найти удобную позу.

Джордж Рэдфорд никогда не жаловался, но скрыть свои страдания не мог. В память Рэдфорду врезалось отцовское лицо, бледное,