Использованная жена дракона. Дети без имени - Майкл Скофилд

Ирсена это понимала лучше многих. Иногда дом, который однажды назвал тебя ошибкой, уже не становится домом, даже если потом приносит печать и извинения.

Но теперь у людей был выбор.

А это было началом.

Вейру Шенн судили не только Таргарды. На внешний суд прибыли представители малых ветвей, два лекаря крови из соседних родов, старый судья из северного союза и трое свидетелей, чьи семьи пострадали от закрытых решений. Вейра держалась прямо до конца. Не просила прощения. Не плакала. Не пыталась выглядеть слабой.

Она говорила, что спасала род.

Ирсена смотрела на нее через весь зал и думала, что именно так, наверное, зло чаще всего и выживает: не с криком, не с безумием, а с ровным лицом человека, уверенного, что чужая боль была приемлемой платой за порядок.

Приговор оказался суровым.

Вейру лишили имени хранительницы, права работать с родовыми книгами, доступа к любым детям смешанных линий и сослали в северный монастырь каменных архивов — не как почетную затворницу, а как заключенную под наблюдением внешних родов. Сарвен Улт потерял место в совете, часть имущества и право занимать должности, связанные с наследованием. Ворн и Рехта получили сроки родовой службы на дальних землях, под надзором тех самых малых ветвей, чьи записи помогали скрывать.

Илл Улт, молодой и напуганный, избежал тяжелого наказания, потому что дал показания первым и не участвовал в убийстве Тенна. Его отправили в один из восстановленных домов записей — переписывать исправленные родословные под присмотром Лорана. Саяна сказала, что это почти хуже темницы, потому что «писать правду долго и скучно». Лоран ответил, что скучная правда иногда полезнее героической смерти.

Эймар тогда тихо сказал:

— Скучная правда похожа на обычный день.

Ирсена запомнила.

Обычные дни стали появляться не сразу.

Сначала — по часу.

Потом по утру.

Потом целыми вечерами, когда никто не стучал с новыми обвинениями, не приносил угрозы, не требовал срочного собрания совета.

В крыле Варр теперь жили.

Не прятались.

Кухню восстановили первой. Мила стала главной хозяйкой крыла и получила не землю, как требовала Саяна, а постоянное право распоряжаться всем внутренним укладом. Саяна все равно называла ее «владелицей лепешечной власти». Ниша осталась при Ирсене — официально помощницей, неофициально человеком, который знал все ходы, всех слуг и три способа достать нужные сведения до того, как Ровен успевал послать стражу.

— Я не шпионка, — заявила она однажды.

— А кто? — спросила Саяна.

— Человек с полезным слухом.

Ардан сказал, что это худшее определение шпионки из всех, какие он слышал.

Саяна начала учиться пламени.

Не у совета.

У Терена, Ирсены и, позже, у Арканта.

Первый раз, когда Ровен привел ее к дракону, она держала Ирсену за руку так крепко, что у той занемели пальцы. Аркант лежал на северной площадке, огромный, темный, старый, с глазами цвета глубокого янтаря. Он опустил голову к девочке, но не слишком близко.

Саяна стояла бледная, упрямая и ужасно маленькая рядом с ним.

— Он точно не съест меня? — спросила она.

Ровен ответил:

— Точно.

— Ты уверенно говоришь.

— Аркант не ест детей.

— Хорошее качество.

Дракон фыркнул так, что у Саяны растрепались косы.

Она отступила на шаг, потом сама разозлилась на свой страх и шагнула обратно.

— Я тоже могу фыркать, — сказала она ему. — Просто не хочу.

Аркант медленно закрыл один глаз.

Эймар, наблюдавший рядом, тихо сообщил:

— Он смеется.

— Драконы не смеются, — сказал Ровен.

— Этот смеется.

Саяна прищурилась на дракона.

— Ладно. Тогда я тоже.

И впервые с момента возвращения в Таргард рассмеялась без тревоги в голосе.

Эймар учился закрываться от чужой лжи.

Это давалось труднее, чем Саянино пламя. Огонь хотя бы видно. Ложь лезла в дыхание, в паузы, в чужие улыбки, в неправильно сказанные добрые слова. Терен учил его выстраивать внутри «тихую комнату», куда можно уходить, если мир становился слишком громким. Ирсена сначала боялась, что это снова научит сына прятаться. Но Эймар однажды объяснил сам:

— Раньше я молчал, потому что не мог выйти. Теперь я закрываю дверь сам и могу открыть.

После этого она перестала спорить.

Башню Варр восстановили к осени.

Не сделали из нее парадный дом. Ирсена запретила. Башня осталась серой, узкой, ветреной и упрямой. Починили крышу, укрепили лестницу, очистили колодец, раскрыли окна, вернули чашу Варр в нижний зал и устроили там первую школу для детей с редким даром.

Не для наследников.

Не для удобных линий.

Для детей, которых раньше отправили бы в закрытые дома, спрятали, переписали, испугались или использовали.

Первый ученик приехал из малой ветви Арш: мальчик, который слышал боль камня и из-за этого не мог спать в больших домах. Потом девочка из рода Меллар, у которой вода в руках становилась серебряной. Потом двое братьев, один из которых мог успокаивать зверей, а другой — внезапно зажигал свечи, когда сердился.

Саяна сразу заявила, что свечи — это не страшно.

Мальчик спросил:

— А ты что умеешь?

Она подумала и сказала:

— Иногда сжигаю плохое.

Эймар добавил:

— И спорит.

— Это не дар.

— Иногда хуже.

Школа Варр стала местом, где детям сначала объясняли: сила не делает их виноватыми. А уже потом учили, как с этой силой жить.

Ирсена часто стояла в нижнем зале башни и смотрела, как дети трогают чашу Варр осторожными пальцами. Каждый раз ей вспоминалась та ночь, когда ее собственных детей унесли для проверки, а ей оставили только страх и подпись. Теперь в этом доме никто не забирал ребенка у матери ради обряда. Никто не запирал двери снаружи. Никто не говорил «носитель дара» вместо имени.

На стене у входа висела новая табличка:

«Дар не принадлежит роду, если род не умеет беречь ребенка».

Саяна сказала, что фраза хорошая, но можно было короче: «Не трогай чужой огонь грязными руками».

Ирсена пообещала подумать.

Ровен приезжал в башню Варр не как хозяин.

Как гость.

Первое время каждый его приезд был неловким. Он спрашивал разрешения войти, спрашивал, можно ли остаться к ужину, спрашивал, можно ли взять Эймара на прогулку к старым дозорным камням, спрашивал, не будет ли Саяна против урока с Аркантом. Иногда спрашивал слишком много, и Саяна раздражалась:

— Ты теперь боишься даже воды попросить?

— Немного.

— Проси уже нормально. Мы скажем нет, если надо.

Он учился.

Не быстро.

Не красиво.

По-настоящему.

Однажды Ирсена увидела из окна башни, как Ровен сидит на ступенях во дворе, а Саяна объясняет ему, почему нельзя говорить с детьми «как с будущими взрослыми».

— Мы не будущие, — говорила