Развод с генералом. Без вины виноватая - Кристина Юрьевна Юраш

На нижней площадке висел портрет старого герцога.

Раньше я проходил мимо него, почти не замечая. Отец смотрел с холста привычно и спокойно. Тёмный мундир, рука на подлокотнике, массивный перстень с жёлтым камнем.

После его смерти дворецкий приказал украсить раму чёрной лентой. На небольшом столике каждый вечер зажигали свечи. Сегодня рядом стояли белые лилии.

Отец не любил лилии. Говорил, что они пахнут похоронами. Теперь этот запах окружал его портрет.

Я остановился.

На холсте отец выглядел лет на тридцать моложе. Почти без седины. С едва заметной улыбкой, которую художник сумел передать удивительно точно.

Так отец улыбался, когда уже всё решил.

Я до сих пор не верил в призраков. Я не мог поверить, что мой отец способен на такое. Что-то внутри сопротивлялось этой мысли. Как же так? Я знал его столько лет! Он любил маму! Но я должен был принять правду. Такой, какая она есть. Или я потеряю Эльсвиту навсегда. Если уже не потерял.

Пришлось отвести взгляд.

Отец вырастил меня. Обучил владеть пламенем. Отправился со мной на первый военный смотр и стоял рядом во время обращения, когда я не мог подняться с земли.

«Вставай, мой мальчик. Вельтеры всегда встают».

Я встал тогда, потому что он смотрел.

В детстве отец играл со мной в солдатиков. Разрешал строить крепости прямо на ковре в кабинете и делал вид, что не замечает, как я забираю лучшие фигурки. Иногда сражался со мной на деревянных мечах, пока мать закрывала руками фарфоровые вазы и просила нас обоих немедленно успокоиться.

После её смерти мы остались вдвоём.

Отец носил траур дольше положенного. Сам следил за оранжереей. Запретил слугам менять там хоть один камень. «Все должно оставаться так, как было при ней!» — звенел в его ушах строгий голос.

Я считал, что он любил мать. Считал, что любил меня.

Именно поэтому не поверил Эльсвите.

Разве человек, способный на такую любовь, может домогаться жены собственного сына? Может запереть молодую женщину под землёй без воды и еды? Может спокойно закладывать вход камнями, пока она кричит?

Нет.

Не может.

Я повторял это с первого дня.

Теперь под оранжереей находилась камера. На стене осталась надпись, выцарапанная рукой Эльсвиты. В земле лежала её серьга. Свежий раствор подтвердил время, а старый план — каждый из двести восемнадцати шагов.

Отец мог.

И сделал.

В груди что-то сжалось. Следующий вдох получился коротким, словно воздух снова стал таким же густым, как под землёй.

Я посмотрел на руку, лежавшую на подлокотнике портрета. Эти пальцы когда-то держали мою ладонь. Ими же отец сдавил шею Эльсвиты.

— Почему? — спросил я вслух.

Голос разнёсся по пустому холлу. Один из лакеев вздрогнул возле двери и посмотрел в мою сторону.

— Выйдите, — потребовал я, не поворачивая головы.

Слуга исчез.Я остался напротив портрета отца.

— Она любила меня, — продолжил я уже тише. — Ты знал. Я любил ее. Об этом ты тоже знал. Ты сам сказал, когда она порывалась ехать со мной, что на войне женщине не место. И я согласился с твоими доводами. Они показались мне разумными и правильными. Ты обещал, что позаботишься о ней. Что будешь приглядывать, пока меня нет рядом… Но вместо этого…

Отец видел, что она меня любит. А я люблю ее. Зачем он так поступил?

Я не сразу понял, куда иду. Ноги сами привели к отцовскому кабинету.

На двери ещё виднелся след сорванной печати, которую вешают сразу после смерти хозяина до того, как преемник не сорвет ее родовой магией.

Я вошёл.

В комнате пахло кожей, чернилами и туберозой. Последний запах ударил в лицо.

Я схватился за дверной косяк.

Эльсвита говорила о туберозе с первого дня. Утверждала, что чувствовала сладкий аромат в камере. Тогда я решил, что она вспомнила любимые цветы моей матери и вплела их в очередную историю.

Отец нёс Эльсвиту через оранжерею. Прижимал к себе её безвольное тело. Спускался по лестнице. Повернул в узком коридоре, и её ноги ударились о стену.

Именно это движение она запомнила.

Я повторил его.

Собственными руками отнёс Эльсвиту туда, куда её нёс отец. В небытие. Навстречу боли, одиночеству и страху. И бросил ее там.

Желудок сжался. К горлу подкатила горечь.

— Хороший сын, — выговорил я, глядя на пустое кресло. — Даже шаги повторил.

На столе всё оставалось так, как при жизни отца. Серебряная чернильница. Закрытая книга. Хрустальный графин с коньяком.

Я подошёл ближе.

Он прибрался на столе. Готовился, значит. Интересно, когда он приводил в порядок дела, он уже знал, что сделает?

Или решил позже?

Возможно, всё случилось случайно. Он хотел только напугать Эльсвиту. Заставить молчать. Запереть на несколько часов, а потом выпустить.

Я ухватился за эту мысль. Отец не собирался её убивать. Он мог намереваться вернуться. Наверняка существовало другое объяснение.

Я посмотрел на камеру глазами военного.

Помещение без двери. Узкая вентиляция. Ни воды, ни еды. Свежая кладка, полностью закрывавшая вход.

Никто не строит такое место, чтобы выпустить пленника через несколько часов.

Оправдание рассыпалось, и правда ударила болью.

Может быть, отец заболел? Потерял разум перед смертью? Драконы жили долго, но иногда болезнь разрушала сознание быстрее тела.

Нет. Слишком все продумано. Слишком многое учтено.

Чтобы подготовить Восса, украсть фамильные драгоценности и заставить Гаррета солгать — время. А еще пропажа Мари. Горничную до сих пор не нашли. Я надеялся, что хотя бы она сможет пролить свет на эту историю. Но никаких следов.

Безумие не могло действовать настолько последовательно. Это был расчет. Отец всё рассчитал. Даже собственную смерть.

Я держал его на руках, пока дыхание становилось всё реже. Отец едва мог говорить, но разум оставался ясным, а глаза осмысленными.

«Не преследуй её, Ассер. Не мсти Воссу. Она выбрала другого мужчину, а ты должен отпустить… Смириться… ».

Я тогда сжал его руку и пообещал.

Как благородно это звучало. До последнего вздоха отец защищал женщину, опозорившую наш род. Не желал мести. Беспокоился, что разъярённый сын найдёт любовников и учинит законное правосудие.

Теперь смысл последних слов изменился.

Не ищи. Не проверяй. Не пытайся найти женщину, которая уже умирает под оранжереей.

Повернись к ней спиной и выполни всё остальное сам.

Меня затошнило от этой мысли. Я опёрся ладонью о стол. Дерево затрещало под пальцами.

— Ты использовал меня, — произнёс я, глядя на пустое кресло.

Отец знал, что я ему поверю. Знал,