Жена дракона. Ты не поверил мне дважды! - Кристина Юрьевна Юраш

— Ты прекрасно понимаешь, о чем речь, — отрезал я.

Я достал из внутреннего кармана камзола маленький стеклянный флакон. Тот самый. Пустой, с едва заметной темной меткой на дне. Я поставил его на полированное дерево стола. Звук стекла о дерево прозвучал в тишине как выстрел.

Ламонт не шевельнулся. Только его глаза стали холоднее, превратившись в два куска льда.

— Марта призналась, — сказал я.

Вот теперь он понял. Я увидел это мгновенно. Понял по тому, как исчезла игра. Как стерлось притворное удивление. Как отпала необходимость лгать, потому что лгать было уже некому и не о чем.

Некоторое время он просто смотрел на флакон, изучая его, словно это был любопытный экспонат. Потом тяжело, с наигранным сожалением вздохнул.

— Ненадежная женщина, — бросил он, словно речь шла о бракованном товаре.

Мирелла дернулась, словно от удара хлыстом. Ее глаза округлились.

— Дядя…

— Помолчи, Мирелла, — строго бросил он, не глядя на нее. — А лучше выйди из комнаты.

— Нет! — ее голос сорвался, став тонким и визгливым. Она шагнула вперед, и в ее больших серых глазах плескался чистый, первобытный ужас. — Скажи, что это неправда. Скажи, что он лжет! Что ты к этому не причастен!

Ламонт посмотрел на нее почти снисходительно. Как взрослый смотрит на капризного, ничего не понимающего ребенка.

— Мирелла…

— Скажи, что ты этого не делал! — закричала она, и слезы брызнули из ее глаз.

Тишина. Долгая. Тяжелая, давящая на барабанные перепонки.

Потом он лениво, с отвращением пожал плечами.

— Делал.

Мирелла пошатнулась. Словно невидимый гигант нанес ей удар под дых.

— Нет… — прошептала она, отрицательно мотая головой.

— Да, — подтвердил Ламонт буднично. — А смысл уже врать?

— Нет! — Она смотрела на него так, будто впервые видела это существо. Будто с ее глаз спала пелена, открыв истинное, уродливое лицо. — Это чудовищно!

Ламонт раздраженно поморщился, словно она нарушила этикет.

— Чудовищно? Мирелла, этот мир устроен именно так. Одни получают власть. Другие становятся ступенькой, по которой первые поднимаются. Это закон природы. Так что выйди из комнаты, пожалуйста.

— Она была человеком! — выкрикнула девушка, и ее голос дрогнул от боли.

— Она была препятствием, — парировал он, и в его словах не было ни капли эмоций. Только холодный расчет.

— Ты убил ее! — прошептала Мирелла, оседая.

— Ради будущего. Ради нашего с тобой будущего. Что ж… Неплохая была попытка. Если бы одна ненадежная женщина все не испортила, то, быть может, все удалось бы.

Мирелла задохнулась. На ее щеках блестели слезы, но в глазах начала закипать ярость.

— Я не просила этого… Я не просила никого убивать!

— Конечно просила, — мягко, почти ласково возразил Ламонт.

— Нет!

— Ты хотела стать герцогиней. Ты хотела этот титул, этот дом, это влияние.

— Не такой ценой! — закричала она, и этот крик разорвал последние нити, связывавшие их. — Я просто хотела, чтобы выбрали меня! Вот и все! Я хотела, чтобы любовь была взаимной!

— Это, в принципе, одно и тоже. Я просто убрал некоторые сантименты. Все цены одинаковы, — произнес Ламонт.

Он говорил спокойно. Буднично. Как человек, рассуждающий о прогнозе погоды или о расписании визитов. И именно эта абсолютная, леденящая обыденность зла была самой страшной вещью, которую я когда-либо слышал.

Мирелла закрыла лицо дрожащими руками.

— Боги…

— Не нужно трагедий, — устало произнес Ламонт, потирая переносицу. — Я желал тебе лучшего. Я хотел обеспечить твое будущее. А теперь выйди! Мне нужно поговорить с герцогом!

Она резко подняла голову. Слезы текли по ее щекам, но взгляд стал твердым, как сталь.

— Нет.

Он нахмурился, не понимая этого сопротивления.

— Что?

— Нет, — повторила она. Голос дрожал, но она не отводила глаз. — Ты желал лучшего не мне.

Ламонт замер. Его лицо начало каменеть.

— Мирелла…

— Ты желал лучшего себе, — выпалила она, и каждое слово било точно в цель. — Ты хотел деньги. Хотел влияние. Хотел вернуть прежнюю власть, которую потерял после смерти жены. Да, именно на ней держалась твоя власть, дядя. Пока она изменяла тебе с принцем, тот откупался от тебя должностями! И только так ты смог пробиться наверх! Я все это знаю!

Лицо Ламонта стало абсолютно каменным, лишенным всякой человечности. Мирелла всхлипнула, но не отвела взгляд.

— Я никогда не просила убивать ее. Никогда. Никогда!

Она разрыдалась, закрыв лицо ладонями, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Я смотрел на Ламонта. Он больше не пытался оправдываться. Не пытался спорить или выкручиваться. Он просто смотрел на меня в ответ. Холодно. Спокойно. И в этом спокойствии не было ни капли раскаяния, ни страха, ни сожаления. Только холодное презрение к слабости.

— Ты закончил? — спросил он, обращаясь ко мне.

Я медленно поднялся. Кресло бесшумно отъехало назад.

— Да.

— Тогда сделай уже то, зачем пришел, герцог, — бросил он, откидываясь на спинку. — Или ты собираешься арестовать меня и устроить суд? Или меня бросят в тюрьму? Как тебе угодно. Я готов к такому исходу.

Комната замерла. Мирелла резко повернулась ко мне, ее глаза были полны мольбы, но я уже не слушал ее.

Я чувствовал, как внутри просыпается дракон.

Не ярость. Нет, ярость была раньше, когда я был слеп и глуп. Сейчас было нечто другое. Холодное. Абсолютное. Окончательное. Приговор, вынесенный не судом, а самой природой.

Если я отдам его под суд, брошу в темницу или просто оставлю в живых, на что он так рассчитывает, он же не успокоится. И я не успокоюсь. Я всегда буду чувствовать опасность. Не для себя. Для нее.

Ламонт увидел это изменение. Увидел, как изменился воздух вокруг меня, как запахло озоном и паленой медью. И впервые за весь вечер, впервые за долгие годы в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх.

— Я не стану сдавать тебя властям. Подумай о своей племяннице. Что скажут люди, когда узнают, что ее дядю посадили? А сплетни придумают за что раньше, чем мир узнает правду. Так что ты выбираешь, Ламонт? Благородную смерть сейчас или позор?

— Ты думаешь, я боюсь смерти?

— Нет.

— Правильно. Я всегда боялся только бедности. Поэтому выбираю смерть сейчас, — произнес он, опрокидывая в кубок раскрытый перстень. — Ради моей племянницы. Ради ее репутации. Ей же еще замуж выходить. Так что… твое здоровье, герцог!

Он мгновенно залпом осушил бокал и поставил его на стол с такой силой, что ножка бокала отлетела в сторону.

Мирелла закричала, закрывая лицо руками.

Ламонт побледнел, закашлялся и схватился за грудь. — Дядя! — бросилась к нему Мирелла, хватая его за плечи. Но я уже видел, как валится его тело в сторону, с грохотом отодвигая кресло.