Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

Когда чтение указа завершилось, вся площадь взорвалась диким, неистовым гулом.

Мир вокруг меня пошатнулся. Я резко вскинул голову, чувствуя, как тёплая, счастливая улыбка замерзает на моих губах, превращаясь в маску абсолютного ужаса.

Этого не могло быть. Это какая-то чудовищная, роковая ошибка! Как наши судьбы могли внезапно стать несовместимыми?! Ведь магистры Ордена Искусств ещё во время помолвки лично сверяли наши метрики и высчитывали этот день секунда в секунду!

— Второй молодой господин Август, примите указ! — ледяным тоном поторопил меня посланник.

Я не мог пошевелиться. Словно запертый в кошмарном сне, я бессмысленно смотрел перед собой, не в силах поднять руку. Сквозь пелену падающего снега свадебная карета стояла всего в паре шагов от меня. Элара была так близко... протяни руку — и коснёшься белого атласа её платья.

Мой брат Маркус, стоявший рядом на коленях, оказался сильнее. Его лицо исказилось от судороги, он хрипло произнёс: — Ваш покорный слуга принимает волю Императора.

Когда тяжёлый жёлтый свиток опустился в его ладонь, он показался мне неподъёмной надгробной плитой, которая окончательно раздавила наше величие. Мой отец беззвучно закрыл глаза, и из его груди вырвался глухой, удушливый всхлип. Он понял всё: мы проиграли.

Наш великий замысел был уничтожен в одном единственном шаге от абсолютного триумфа. Мы пали на самом финише, превратившись в посмешище для всей империи.

Глава 3

Элара Валериус

Юлиан и Валерия одновременно издали долгий, прерывистый вздох облегчения, который, казалось, унёс с собой половину сковавшего их напряжения. Внутри кареты моё натянутое, словно тетива, тело наконец расслабилось. Я бессильно откинулась на мягкие шёлковые подушки, и из моих губ вырвалось густое облачко белого пара. Только в это трепетное мгновение я почувствовала, что по-настоящему вернулась к жизни. Кошмар, длившийся долгие месяцы, рассеялся, как предрассветный туман.

— К великому счастью, священный обряд так и не был завершён, молодой господин Адриан, леди Элара, — посланник поклонился обоим семействам, натянув на лицо угодливую, но вымученную улыбку. — Будьте любезны, верните друг другу карточки с метриками судеб, и этот союз официально будет считаться расторгнутым. После этого покорный слуга сможет со спокойной душой вернуться во дворец и отчитаться перед Его Величеством Императором Октавианом.

Юлиан согласно кивнул. Он спешился, решительно подошёл к карете и приоткрыл тяжёлую дверцу. Протянув мне ладонь в кожаной перчатке, брат тихо, с бесконечной нежностью произнёс: — Элли, всё кончено. Спускайся.

Я взяла бархатный мешочек, в котором лежала натальная карта Адриана. Мои пальцы слегка дрожали, сжимая плотную бумагу с его семейным древом и астрологическим прогнозом. Подняв глаза на брата, я твёрдо сказала: — Юлиан, я должна поговорить с ним лично.

Брат изумился и на секунду замешкался, но, встретив мой непреклонный взгляд, лишь тяжело вздохнул. Он бережно сжал мою руку, помогая сойти на заснеженную мостовую. К этому моменту Марта, моя преданная служанка, уже робко приняла от посланника мою собственную карточку судеб, говорящую о том, что мы не подходим друг другу и передала её Адриану.

* * *

Адриан Август

Я принял карточку судеб в полном, леденящем оцепенении. Мои пальцы едва сжимали плотную бумагу, а сам я стоял неподвижно, словно громом поражённый, совершенно не понимая, как сделать следующий вдох. На меня внезапно обрушился кошмар наяву. Мой триумф, моя безупречная жизнь, величие моего рода — всё разлетелось в прах за одно мгновение, и никто во всём мире не мог подсказать мне, как очнуться от этого липкого, удушливого морока.

Но тут движение у экипажа заставило меня вскинуть голову. Тяжёлый белоснежный шёлковый подол её платья мягко коснулся свежей белой пороши.

Она шла ко мне. Каждая секунда её приближения отзывалась во мне острой, почти физической болью. На ней не было свадебной фаты, и её лицо, бледное и утончённое, сейчас оказалось полностью открыто для сотен любопытных, злорадствующих глаз. Ослепительно-белое подвенечное платье на фоне падающего пушистого снега делало её облик почти призрачным, пугающе, невыносимо красивым.

Она казалась прекрасным и недосягаемым зимним духом. И эта её чистая, ослепительная красота сейчас безжалостно резала меня по живому. Внутри меня всё кричало от горького отчаяния, ведь я отчётливо понимал: Элара делает эти шаги не для того, чтобы подойти к алтарю и разделить со мной вечность. Она идёт, чтобы окончательно разрушить мою иллюзию и навсегда вырвать своё имя из моей судьбы.

* * *

Элара Валериус

Потухший, невидящий взгляд Адриана вдруг вспыхнул робким, болезненным светом. Он неловко подался вперёд, его губы дрогнули, срываясь на шёпот: — Элара...

Но я остановилась, сознательно удерживая между нами дистанцию в несколько шагов. Подол моего платья колыхался от ледяного ветра, словно крылья белой птицы. На мне не было тех роскошных, тяжёлых парчовых одеяний, дизайн которых Адриан лично выбирал и утверждал для нашей свадьбы. Но самым главным было другое — на моей талии, прямо поверх белого атласа, открыто покоился благородный, пугающе властный медальон с королевским фениксом.

Кажется, Адриан в этот миг понял всё. Его шаги медленно замерли.

Мы застыли друг напротив друга. Разделённые ничтожным расстоянием, но разделённые бездной. Я была спокойна и свободна, а он — раздавлен, смят и потерян, словно вся его прежняя жизнь оказалась иллюзией.

Собравшись с духом, я протянула ему бархатный мешочек обеими руками. Мой голос звучал тихо, но удивительно твёрдо, разносясь в морозном воздухе: — Твоя душа величественна, словно неприступные горы Остерии, а твоим помыслам свойственно благородство. Ты способен даровать счастье и свободу тем, кто в этом нуждается. И я искренне желаю, чтобы на всём твоём жизненном пути рядом с тобой шла прекрасная, любящая спутница, а сама судьба твоя была яркой и гладкой, как драгоценный шёлк.

* * *

Адриан Август

Услышав её пожелание «даровать свободу», я мгновенно понял истинный, горький смысл этих слов. Последняя искра надежды во мне окончательно угасла, уступая место обжигающим слезам, которые я больше не мог сдерживать. Её поступок — то, что она сама вышла ко мне из кареты и лично вернула метрики, — не был проявлением тёплых чувств. Это была лишь её последняя дань уважения. Элара хотела уберечь мою гордость, защитить меня от окончательного публичного унижения перед этой стервятнической толпой. Но за этой внешней милостью скрывался беспощадный, леденящий приговор: она ставила окончательную точку. Её сердце никогда мне не принадлежало. В этот жуткий миг я наконец осознал жестокую, уничтожающую правду — всё это время в иллюзии