Герцоги предпочитают блондинок - Лоретта Чейз

«Я так боялся тебя потерять!»

Она ответила с той же страстью, прижимаясь губами к его губам; а затем приоткрыла губы, гостеприимно приглашая его внутрь. Слаще, чем вернуться домой. Конец света — и новое начало. «Какая чушь!» — хотело подать голос его логичное «я»… но предпочло промолчать. Логичное «я» понимало, что пережили они вместе. Признавало страх, ярость, смертельную угрозу. Признавало и радость выживших и победивших.

Они победили!

Хотя были на волосок от гибели.

Все слилось в их поцелуе: ужас, ярость, облегчение и радость. Все эти чувства.

Не отпуская ее губ, по-прежнему сплетясь языками, Рэдфорд потянул за завязки ее шляпы, и та соскользнула назад. Вкус Клары пьянил его, словно отличный старый виски. Обжигал, радовал, прогонял страх, гнев и смятение с такой же легкостью, как и боль в избитом и истерзанном теле.

Руками в перчатках Клара гладила его лицо, щеки, шею: легкие, но воспламеняющие прикосновения. Нежные дамские ручки в тонких перчатках: Рэдфорд сам не понимал, почему это так его возбуждает. Прервав поцелуй, он поймал ее за руку и потянул перчатку вверх, обнажив запястье. Поднес ее руку к своим губам, нежно поцеловал запястье с внутренней стороны. Клара вздрогнула.

— Ох, Ворон, опасные у тебя губы! — прошептала она.

Стягивая перчатку дальше, он обнажил ее ладонь. И ее поцеловал: сперва губами, затем приласкал нежную кожу языком. Клара издала тихий стон. Он стянул перчатку совсем, палец за пальцем. Отбросив ее прочь, принялся целовать пальцы Клары — каждый кончик пальца, каждую костяшку. Вторую перчатку снял с нее так же, но быстрее; к этому времени она нетерпеливо терлась задом о его бедра, и ему стало трудновато соображать.

Он скользнул руками ей под плащ, обхватил талию, затем двинулся вверх, к стесненной шнуровкой груди. Но все это лишь дразнило его аппетит.

Наклонившись, он потянул вверх сразу и плащ, и подол платья — целые мили ткани, шорох которой, словно грохот фейерверка, разорвал тишину безмолвного парка. Пусть не совсем безмолвного: Рэдфорд замечал шелест ветвей, шорох палых листьев, гонимых ветром, но все эти звуки казались далекими, как сон. Под горой одежды он нашел наконец ее ноги — чудесные длинные ноги, затянутые в шелк, шелестящий под его прикосновением. Когда он коснулся Клары, нога ее вздрогнула, ладони обхватили его лицо, и до слуха донесся ее шепот, нежный, едва различимый, как вздох:

— Да! О да!

Она, дразня, облизывала его губы, пока он вел рукой по ее бедру — до подвязки и выше. Совсем как в тот день, когда так по-дурацки сделал ей предложение.

«Да», — ответила она тогда.

И сейчас отвечала: «Да».

Скользнув рукой меж ее ног, он нашел заветное местечко, теплое, нежное, сочащееся желанием. Едва начал ласкать, она легко открылась для него и прошептала:

— Скорее, пожалуйста, скорее! Не могу ждать!

— Я тоже, — ответил Рэдфорд.

Он расстегнул брюки, выпростал из них рубашку, и его воздетое мужское естество вырвалось на свободу. Клара тут же обхватила его рукой, и вся сила воли понадобилась Рэдфорду в эту секунду. Ее рука, эта нежная теплая ручка, которую он только что целовал… и в первый раз Клара не стеснялась и трогала его сама.

Никаких мыслей у него не осталось. Только любовь, страсть, огонь, пылающий между ними. Клара сжала его рукой, и Рэдфорд застонал. Убрав ее руку — эти прикосновения были больше, чем он мог вынести — вошел в нее одним мощным движением. Клара тихо вскрикнула, затем поерзала на нем, устраиваясь поудобнее — и Рэдфорду показалось, что он сейчас умрет от этих ощущений, от того, как она сжимает его мягкими стенками, все теснее… приподнимается, чуть расслабляя хватку… и снова опускается… скачет на нем верхом, легко и уверенно, словно в седле, каждым движением приближая его к смерти от счастья.

— Господи, милая, — сумел выдохнуть он, — вот теперь ты точно приноровилась!

Она рассмеялась в ответ. Этот тихий смех всколыхнул в Рэдфорде чувства, которые он не смог бы описать, не стал бы даже и пытаться. Темный, жаркий мир вокруг был наполнен вкусом и запахом этой прекрасной женщины. Самой прекрасной на свете. Его жены.

Он поцеловал ее страстно и нежно — и они будто слились вместе, двигаясь все быстрее и быстрее, пока эта бешеная скачка не окончилась бурей наслаждения.

А когда буря стихла, и Рэдфорд начал поправлять на ней одежду, то сказал:

— Я люблю вас, леди Бридон. Хотя вы, наверное, и сами знаете.

Он вдруг сообразил, что так и не признался ей в любви. А сегодня его могли убить. И она бы так и не услышала этих слов… потому что он, дуралей, постеснялся сказать.

— Вы не поверите, лорд Бридон, — ответила она, — но именно к такому заключению я пришла логическим путем!

Позже в тот же вечер

— Нет! Ни за что! — завопил Фрим.

— Нога от колена и ниже раздроблена, — повторил хирург. — Лучше будет ее отнять.

— Еще чего! Хватит играть со мной в эти игры! Это ищейки придумали, я их знаю! Вы с ними заодно!

— Ни один уважающий себя хирург не будет шутить такими вещами, — ответил врач. — И не станет рисковать, пытаясь спасти вам ногу. Любой, кто что-то смыслит в медицине, скажет, что тут неминуемо заражение крови.

— Да чтоб у тебя глаза вылезли, брехун поганый! Стокс, вези меня отсюда! Мне нужен лондонский хирург, а не этот деревенский коновал!

Невзирая на совет «деревенского коновала», Стокс отвез Фрима в Лондон. Маркиз Бридон хотел, чтобы его несостоявшийся убийца добрался до суда живым и здоровым, и обещал оплатить все расходы. Стокс надеялся, что лондонского хирурга Фрим послушает.

Зря надеялся.

На следующий день Стокс написал лорду Бридону: «Врач в Лондоне сказал то же, что и его коллега в Шине. Фрим с этим не согласился и потребовал третьего хирурга. Тот вынес тот же вердикт. Но Фрим уперся. Похоже, милорд, увечья он боится больше, чем смерти. В итоге эти два врача сделали для него все, что могли, и сказали, что он сам себе подписывает смертный приговор. Меня они призвали в свидетели, чтобы он не винил их позже, если придется отнять ногу целиком».

В следующих отчетах из Лондона Стокс сообщал, что, как и предсказывали врачи, началось воспаление.

— Он не без причин боится остаться калекой, — сказал лорд Бридон жене, прочитав последнее письмо. — На улицах ему, беззащитному, не выжить — и старые враги позаботятся о том, чтобы умер он медленно и мучительно. Возможно, думает он