Мясо 3: Совершенно новые истории из мира боли и безумия - Торстен Экстер

возможность стать одним из этих журналюг-политических обозревателей. Таскать за собой оператора, бегать с препятствиями вокруг горящих машин под перекрестным огнем в какой-нибудь горячей точке. Или сидеть 544 дня в заложниках у каких-нибудь садовых революционеров, пока мне не отрежут голову и не выложат видео на YouTube. На фиг Пулитцера, если ты возвращаешься домой в полиэтиленовом мешке.

Моя стихия - красивые, богатые и то, что от них остается после пары лет в шоу-бизнесе. Честно говоря, эти сбитые звезды всегда нравились мне больше, чем сияющие новые светила на небосклоне. Я люблю свою работу. Удовольствие от нее капает с каждой моей строчки, пропитанной сарказмом, которые могли поставить крест на карьере. В те времена.

Но это было давно. Какому-то продюсеру не понравилось, что я написал о нем и пятнах на диване в его кабинете. Вот только незадача: ему же принадлежал и журнал, с которым у меня тогда был контракт.

Теперь я селебрити-блогер. Той рекламы на моем блоге и трех маленьких колонок едва хватает на уровень жизни, которого я мог бы достичь, если бы встал в очередь в центре занятости. О’Хара предлагает мне шанс вернуться. Она обеспечит мне камбэк, и в некотором смысле она мне это должна. Это я вытащил ее вперед, когда ее карьера уже начала затухать.

Ладно, мои статьи о ее долгих клинических больничных были спекулятивными. И четыре месяца в психиатрической клинике в Швейцарии ее менеджмент мог продавать как оздоровительный отпуск ровно до тех пор, пока в моем блоге не появились фотографии рыдающей О’Хары на групповой терапии у озера. Но именно эта пиар-кампания понадобилась ей, чтобы снова стать интересной для продюсеров. И теперь она снимается у Густлов - да, у того самого Густлов, здесь в Берлине - и интервью об этом она хочет дать только одному.

Мне.

Ее менеджер поздоровался со мной лишь коротким кивком, велел ждать у бара и больше не проронил ни слова. Сейчас он сидит в десяти метрах от меня на широком клубном диване, властно положив руку на подлокотник, и большим пальцем тыкает в смартфон. Время от времени меня награждают недобрым взглядом. Очевидно, он хотел бы приспособить меня для вытирания пола.

Когда Рафаэла входит в бар, это похоже на полное солнечное затмение. В тот же миг мир замолкает. Она энергично сворачивает за угол. Походкой, от которой топ-модель побледнела бы от зависти.

Она и так высокая, почти метр восемьдесят, но на шпильках, должно быть, все сто девяносто. Джинсы на ней такие узкие, что среднестатистическому подростку пришлось бы сломать бедра, чтобы в них втиснуться. Плюс короткий топ, открывающий взгляду прелестный пупок, окруженный татуировкой в виде звезды.

Это идеальное появление, за которым следуют взгляды немногочисленных гостей в эксклюзивном лаундже. Несмотря на солнечные очки, ее узнают. У О’Хары есть то, чему актеров не научишь, - харизма.

Она берет меня за руку, наклоняется, немного приседая ко мне, потому что в этих туфлях она выше меня. Касается губами моей щеки, и это ощущение странное, оно меня раздражает - мне кажется, я на долю секунды чувствую даже кончик ее языка.

-Замечательно, - шепчет она мне в ухо и затем, все еще держа меня за руку, добавляет громче: - Вживую вы выглядите даже лучше, чем на фотографиях в вашем блоге.

В этом она, разумеется, права.

- Для меня честь, Рафаэла. И огромное удовольствие, к тому же.

Ее рука скользит под рукав моей куртки.

- Вы попали в этот ужасный ливень. Совсем мокрый. До нитки. Вы простудитесь.

Я подмигиваю ей.

- Как может мужчина простудиться в присутствии восхитительной Рафаэлы О’Хары?

- Ловелас. Вы еще тот ловелас. У вас искорки в глазах, - при этом она поднимает указательный палец в укоризненном жесте. - Я была на вас немного зла из-за тех фотографий с Женевского озера. Никто не должен был об этом знать.

- Вы выглядели сногсшибательно в свете заката. Вот что увидели люди.

Тень пробегает по ее лицу и исчезает. Она медленно качает головой.

- Вы хуже, чем ловелас. Вы манипулятор.

Улыбка, которая следует за этим, - больше, чем просто пустая мимика для быстрого интервью на красной дорожке. Это та же самая улыбка, которую она дарила Клуни, Гиру, а в последний раз - тому толстому французскому обжоре, чьи фильмы я ненавидел еще до того, как он отлил посреди полного пассажирского самолета. Теперь эта улыбка - для меня. Постановочная, отрепетированная, сыгранная. Но моя. И я наслаждаюсь ею.

- Вы много обо мне писали в прошлом году. И вы были единственным.

Я дарю ей кривую улыбку, о которой знаю, что она иногда оказывает определенное, не стоит недооценивать, действие.

- Я большой поклонник вашего искусства.

- Сейчас вы просто мокрый, преданный пес, - oна усмехается. - Я уже готова забрать вас к себе домой.

- Большего я и не желаю.

Она тянет меня за собой, прежде чем я успеваю сообразить.

- Эксклюзивное интервью - не эксклюзивное, если весь бар может подслушивать.

Ее менеджер делает движение, чтобы встать. Она щелчком пальцев приказывает ему не делать этого.

- Даже не думай, Гектор, или я устрою здесь сцену, достаточно долгую и громкую, чтобы кто-нибудь снял все на свой смартфон.

Он откидывается обратно и бросает на меня взгляд, не оставляющий сомнений: он бы с удовольствием вышвырнул меня из отеля. С одного из верхних этажей.

В лифте Рафаэла нажимает самую верхнюю кнопку. 16-й этаж. Один из люксов. Ее взгляд устремляется на меня, и я вижу свое отражение в ее солнечных очках. Мокрые волосы, под ними - полный ожидания взгляд и легкая усмешка на моем лице. Она отвечает тем же.

- Какого цвета мои глаза? - хочет знать она.

- Сияющего зеленого.

Кончик ее языка скользит по губам.

- Есть мужчины, которые утверждают, что боготворят меня. Но цвета моих глаз они не знают. Даже коллеги, которые целовали меня, потому что того требовал сценарий или они сами, потом не могли вспомнить, какого цвета мои глаза. Вы настоящий почитатель, да?

Она снимает солнечные очки, зацепляет их за вырез топа и устремляет на меня эти невероятно зеленые глаза.

- Я кое-что вам подарю, - шепчет она, отворачивается, и на миг мне кажется, она не хочет, чтобы я видел, как она плачет. Но на самом деле она смеется, когда берет меня за руку и кладет на