Семеро Красной Реки - Энтони Райан

"Почему?"

Не видя смысла во лжи, Хаксли ответил: "Они забрали наши воспоминания. Это была целая операция, имплантация. Не знаю точно, как это работает. Но это защитило нас от болезни, понимаете?"

"А." Старик защелкнул еще одну деталь на место. "Очень умно".

Хаксли наклонил голову, чтобы получше рассмотреть головоломку. Вместо пейзажа или классической картины это была фотография, фактически семейный портрет. Шесть человек, две женщины, четверо мужчин, обнимают друг друга за плечи, смеются. Мужчина в центре группы стоял чуть строже остальных, пытаясь принять более величественную позу, что, видимо, забавляло окружающих. Фотография была сделана в тот момент, когда их сдерживаемый смех вырвался наружу. Этот жесткий человек был моложе, с гораздо меньшим количеством морщин на лбу, чем этот старик на двухместном диване, окруженный уменьшающимся запасом еды, но Хаксли все равно узнал его.

"Ваша семья?" спросил Хаксли.

"Да, действительно. Последний раз, когда мы были все вместе. Эту фотографию сделал мой сосед. Моя жена отправила ее в компанию, которая делает пазлы из любой картинки. Это был подарок мне на шестьдесят пятый день рождения."

Он замолчал, когда последняя деталь встала на место. Хаксли наблюдал, как дрожит его палец, постукивая по последней детали, как дрожь переходит на руку, затем на предплечье, и вскоре задрожало все тело.

"Простите мою грубость", - сказал старик и сразу же принялся разбирать головоломку, проводя руками по готовому изображению, разбивая его на части. "Но я должен это сделать, понимаете".

"Почему?" спросила Рис.

"Это удерживает меня. Я должен это сделать".

" Удерживает тебя? Где?"

Старик начал отделять куски от больших сегментов, переворачивая их на столе лицевой стороной вниз. "Здесь. Ко мне. К ним. Поэтому я продолжаю".

Хаксли оглядел комнату, пораженный ощущением того, что тщательная организация постепенно пошла наперекосяк. Украшения пылились на полках, но не так много, как следовало бы. Редкие паутинки поблескивали в свете свечей. "Вы были здесь с самого начала", - спросил он. "Не так ли?"

Старик покачал головой, его руки все еще были заняты разобранной головоломкой. "После..." Он сделал паузу, и Хаксли увидел, что его горло сжимается, во взгляде появилась какая-то отстраненность, хотя руки не переставали двигаться. "В самом начале... В первый день, когда все это началось. На улице было очень шумно, крики и вопли. Они пошли смотреть. Я был в кладовой..." Он сглотнул. "После этого я не видел причин уходить. Моя жена..." Он издал звук, который, как подумал Хаксли, мог быть попыткой невеселого смеха, но он мгновенно превратился в пронзительный визг боли. Звук мог бы быть невыносимым, если бы старик не сдержал его, подняв руку, чтобы зажать костяшки большого пальца между зубами. Кровь хлынула и потекла струйками по покрытой струпьями и шрамами коже. Хаксли боролся с инстинктивным желанием протянуть к нему руку, чувствуя себя более беспомощным и злым, чем когда-либо с момента пробуждения на катере.

Через несколько секунд старик опустил руку, не выказывая никакого беспокойства по поводу крови, которая капала на кусочки головоломки. Когда он снова заговорил, его голос был таким же приятным и ровным, как и при приветствии. "Моя жена сказала, что нам следовало уйти, когда пришли первые солдаты. Один из многих случаев, когда она была права, а я ошибался". На этот раз ему удалось рассмеяться.

"Первые солдаты?" Хаксли наклонился вперед в кресле, в нем проснулся инстинкт полицейского. "Солдаты пришли сюда до того, как... до того, как это начало происходить?"

"О да. Примерно за неделю до этого. Они не были одеты как солдаты и приехали на фургонах без знаков отличия. Но я когда-то был солдатом и знаю, как они выглядят, в форме или без. Под куртками у них были бронежилеты и оружие. Они припарковали свои фургоны у складов напротив стадиона. Приехала полиция, оцепила улицы, задерживала людей, которые начали снимать на телефоны. Конечно, они не могли остановить всех, но моя дочь сказала мне, что ничего не появилось ни в Твиттере, ни в других местах. В новостях тоже ничего не было".

В трубке щелкнуло, но голос ничего не ответил. Хаксли отцепил его от своей рабочей одежды и уставился в трубку, в голове возник образ Надзирателей в униформе и белых халатах, обменивающихся напряженными взглядами.

"Вы когда-нибудь узнавали, что они делали?" - спросил он старика.

"Нет, нет. Они пробыли там около часа. Моя дочь сняла на видео, как они выносят из здания множество коробок и компьютеров, а также сопровождают людей в фургоны. Она сказала, что видела, как один мужчина сопротивлялся, но солдаты очень быстро увели его с глаз долой. Когда они уходили, здание было закрыто, вокруг него стояла полиция. Людям это, конечно, не понравилось. Повсюду ходили слухи. Моя жена сказала, что нам следует уехать, на всякий случай. Я сказал, что мы на месяц просрочили кредит для бизнеса..." Он снова сделал паузу, переворачивая последний кусочек так, чтобы все они лежали лицевой стороной вниз. Краткий миг колебания, паралич снова заставил его руку, а затем и все тело задрожать, прежде чем он начал переворачивать кусочки.

"Есть идеи, что было на складах напротив стадиона?" спросил Хаксли.

"Всевозможные вещи, их там несколько". Перевернув все кусочки, старик принялся сортировать их по кучкам: края, углы, остальные группировались по цвету. "Полагаю, у вас здесь какая-то цель?"

"Да". Хаксли хлопнул рукой по корпусу бомбы, придав своему голосу веселые нотки. "Когда эта штука взорвется, все будет кончено, так нам сказали".

"Она убьет здесь все?"

"Так и задумано. У вас еще есть время, чтобы попытаться выбраться..."

С губ старика сорвалось еще одно пронзительное, болезненное восклицание, но, к счастью, на этот раз ему удалось подавить его, не прокусив себе руку. "Нет. Мне некуда идти. Здесь мое место. Здесь моя награда и мое наказание". Он моргнул влажными глазами и принялся с быстротой ловкача складывать кусочки, формируя угол. "Поначалу я мог вести привычный образ жизни. Еда, уборка, туалет. Я закрывал уши от всех ужасных вещей, которые слышал снаружи, и в основном сидел и собирал эту головоломку. Я придерживался этого режима долгое время, но не сейчас. Сейчас есть только это".

Он остановился, дрожь вернулась, и он выпрямился, повернувшись лицом к Хаксли. "Когда я был ребенком, я бегал по саду моей бабушки в Мумбаи, пока однажды меня не укусила змея. Было очень больно. Так больно, что я думал, что умру". Его руки переместились к пуговицам рубашки, осторожно расстегивая их,