Семеро Красной Реки - Энтони Райан

раз спотыкались. Их пункт назначения теперь был очевиден: туман был настолько густым, что напоминал огромный бесформенный синяк. Они оба истекали кровью, оставляя за собой след из почерневших, умирающих цветов. Хаксли чувствовал, как внутри него действует прививка, лихорадочную, напряженную тошноту, которая сотрясала его импульсами чистейшей агонии, превращая каждый шаг в упражнение в мазохизме. Рис всхлипывала от напряжения, но каждый раз, когда ему казалось, что она может упасть, она сжимала его крепче и продолжала двигаться.

Когда синяк заполнил его зрение, Хаксли начал различать в нем форму, широкую и монолитную по масштабу. "Стадион", - сказал он, и от усилия произнести эту фразу его скрутило и вырвало куском чего-то мокрого, но твердого. Он бы упал, если бы Рис рывком не вернула его в чувство. Он выпрямился, чтобы осмотреть стадион. Туман оставался густым, но он смог различить плотную массу цветов, покрывавших стадион.

"Вот куда... они пришли", - выдохнула Рис. "Тысячи... пришли сюда, чтобы умереть".

Хаксли крепче обнял ее, и они пошли в туман. Через несколько минут спотыкания они увидели огромную стену цветов. Хаксли поднял глаза и увидел, что стадион полностью утопает в цветах, у каждого из которых лепестки широко раскрыты, чтобы рассеять то, что Плат назвала необходимой коррекцией.

"Может быть, она была права", - произнес он низким, невнятным бормотанием.

Рис прижалась к нему, не в силах поднять голову. "Что?"

"Плат... Спасать мир... Для чего? Значит, они просто..." Он поднял руку, замахнувшись на стену из цветов. "Просто сделают это... заново".

Ответом Рис стало тихое всхлипывание, сопровождаемое движением, которое он принял за пожатие плечами. "Может быть... они не будут".

Жена Пинчона. Сын Рис. Моя жена. "Да." Он снова пошел вперед, увлекая ее за собой. "Может быть".

Они остановились в футе от цветочной стены, из глаз Рис потекли красные слезы, когда она моргнула, глядя на барьер. "Прохода нет".

"Я не думаю... что это имеет значение". Хаксли оглянулся в ту сторону, откуда они пришли: их путь был отмечен следом увядающей черноты, медленно расширявшимся по полю. Земля под ним имела влажный блеск, мягкость, похожую на ил, из-за чего местами проседала, появлялись трещины, когда разложение распространялось от цветов к корням. Корни этого питомника уходят слишком глубоко...

Он, пошатываясь, отступил от Рис, взяв ее за руку. "Готова?"

Невероятно, но ей удалось улыбнуться ему и ответить слабым пожатием пальцев. Слова, однако, были ей сейчас не по силам. Глядя в ее покрасневшие глаза с прожилками, он знал, что она видит не его, а улыбающегося мальчика, имени которого не могла вспомнить.

Он улыбнулся в ответ, и они вместе повернулись, направляясь к стене. Сначала цветы съеживались от простого прикосновения, превращаясь в бесцветные нити. Через несколько футов барьер уплотнился: цветы все еще умирали, но их было так много, что они образовывали плотную, мягкую массу. Хаксли продолжал идти, сколько мог, заставляя свои дрожащие ноги делать шаги. Когда они неизбежно подкосились, Рис упала вместе с ним, их руки были по-прежнему сцеплены. Когда увядающие наросты охватили их, отметины, уродующие его тело, открылись, чтобы излить свой последний поток яда. Была боль, затем холод, затем извращенное чувство связи. Возможно, это было плодом угасающего разума, но он чувствовал, что может ощущать, как умирает весь этот чудовищный питомник, как яд, вытекающий из его разорванного тела, распространяется по каждому стеблю и лепестку. Он радовался его смерти.

Последние несколько ударов сердца пробудили защищенные уголки мозга, принимающего смерть за сон, и в эти секунды он увидел ее. Женщину на пляже, волосы развеваются на соленом ветру. Она повернулась к нему, лицо выражало ужасную печаль.

"Не уходи", - сказала она ему, умоляя. "Мы только что снова нашли друг друга".

"Я должен", - сказал он, и она прильнула к нему. Он прижал ее к себе, наслаждаясь тем, как она прижимается к нему, как пахнут ее волосы, которые ветер развевает по его лицу. Сдвинувшись, она прижалась губами к его уху и что-то прошептала.

"Мое имя", - заикаясь, произнес он в последнем трепещущем спазме своего тела, все еще держа руку Рис, но теперь она была безжизненной. "Она сказала... мое имя…"