Мясо 3: Совершенно новые истории из мира боли и безумия - Торстен Экстер

Отныне он будет есть разве что лягушачьи лапки...

* * *

- Весь мир у ног, - саркастически прорычал Кримски, водружая последние купюры на стопки.

Получилось не совсем так, но они были, черт возьми, на верном пути.

* * *

В ту же ночь он сбежал из цирка Пикадилли и отправился с ней в Нью-Йорк. В пути, в поезде, он придумал ей сценическое имя: Мадам Гротеск!

Он и сегодня гордился этой гениальной вспышкой, хотя далеко не все пошло по плану.

В Нью-Йорке они первым делом отправились в цирк Барнума. Тот был самым большим бродячим цирком из всех. Кто попадал туда, тот добился успеха - по крайней мере, пока общий интерес не угасал и не приходилось либо искать другое поле деятельности, либо другой цирк. Иногда, он знал это по опыту, достаточно было взять другое имя, чтобы разжечь новый интерес. Как, например, Фрэнк Браун, негр-альбинос, который сначала изображал "бараноголового людоеда", а теперь давал разглядывать себя как "неживого зомби".

Старый Барнум был мастером своего дела и отлично знал, чего хотят его зрители. Самым известным его экспонатом, пожалуй, было чучело фиджийской русалки. Подделка такая наглая и составленная из разных тел, что люди толпами валили в его шатер - хотя бы для того, чтобы убедиться, правдивы ли газетные статьи, называвшие экспонат фальшивкой. Или потому, что непременно хотели увидеть то, о чем пишут газеты.

Да, старый Барнум. Как и Кримски, он сразу распознал потенциал мадам Гротеск. Он нанял их обоих, согласившись на процент от доходов. Кримски решил не торговаться, хотя понимал, что его надувают. Тем не менее: за один день он заработает больше, чем за месяц у Пикадилли - гиком-пожирателем всякой дряни.

Как и в любом шоу уродов, у Барнума было "десять в одном". За входную плату получаешь десять аттракционов, но самая большая сенсация - самый гвоздь выступления - демонстрировался только за дополнительную плату. Мадам Гротеск стала этим гвоздевым номером, вытеснив человека-леопарда - спившегося неудачника, который пролежал двести часов под иглой татуировщика, чтобы украсить все свое тело - даже гениталии - пятнами.

На первых представлениях многое пошло не так - Кримски ожидал этого. Обезьяна теряла самообладание при виде множества людей, множества взглядов, множества пальцев, которые на нее показывали, и насмешливых выкриков: сколько же поколений в ее семье практиковали инцест?

Сначала она просто стояла, окаменев от ужаса. Потом начинала дрожать, потом реветь, как зверь, и в конце концов убегала. Она срывалась со сцены, прорывалась прямо сквозь ряды зрителей, которые в испуге шарахались в стороны, опасаясь, что она их съест.

Кримски ловил ее где-то на территории, успокаивал и постоянно напоминал о больших деньгах, которые они зарабатывают. То, что деньги выплачивались ему, он предусмотрительно умалчивал. В конце концов, он ее не только открыл, но был и ее опекуном. В некотором роде.

Со временем он понял, как справляться с ее страхом сцены. В принципе, много не требовалось: одна-две рюмки перед каждым выступлением - это невероятно успокаивало обезьяну и поднимало ей настроение. Иногда, после половины бутылки за день, она бывала изрядно пьяна. Частенько ей приходилось сидеть на табурете, потому что стоять она уже не могла. Но публике было все равно. Главное - чувствовать себя генетически привилегированным и посмеяться над Mадам Гротеск.

Куда бы ни приезжал цирк Барнума, зрители уже ждали ее - молва о ней бежала впереди благодаря газетным статьям. Всюду хотели на нее потаращиться и рассказывать своим внукам морозными зимними ночами об этом леденящем душу зрелище.

Чем дольше они были вместе, тем больше она ему доверяла. Поначалу их сотрудничество строилось на взаимной выгоде, но со временем оно переросло в причудливую форму привязанности. По крайней мере, с ее стороны. Все же он давал ей достаточно еды, новую одежду и всякие мелочи, и у нее был даже собственный жилой фургон - поменьше, прямо рядом с его.

Она приходила к нему со своими проблемами. Не то чтобы они его интересовали, чаще всего он все равно не мог помочь. Довольно часто он вообще не понимал, что она пытается ему сказать, и просто одобрительно кивал. Иногда он грубо прогонял ее, когда она приставала к нему среди ночи, а он хотел только спать или у него под боком была шлюха. Тем не менее он никогда ее не бил - и это она, видимо, высоко ценила.

А он сам? Хотя он никогда не считал это возможным, он тоже постепенно начал видеть в ней не только чудовище. Не то чтобы она ему нравилась - такое существо, как она, не могло нравиться. Но он ценил ее - так же, как ценят лучшую скаковую лошадь, пока она приносит хорошие деньги.

Но в конце концов дело приняло неожиданный оборот. В Шарлотте, Северная Каролина, разбили зимние квартиры. Как и в прошлые годы, здесь предстояло провести холодные месяцы: искать свежее мясо для шоу уродов, разучивать новые номера, а весной снова отправляться в турне. Только крупные заработчики могли позволить себе пережить холодное время года на доходы сезона; остальным не оставалось ничего другого, кроме как подрабатывать случайными заработками.

Одной из тех долгих холодных ночей в дверь маленькой комнаты Кримски в убогой гостинице постучали.

Сначала он разозлился и не хотел открывать, решив, что это снова обезьяна. Он был пьян, голова болела, и он хотел только покоя. Но человек снаружи оказался настойчивым, стучал снова и снова.

Наконец Кримски открыл, с проклятием на устах - но тут же оборвал поток ругательств. Это была не Mадам Гротеск. Это был расфуфыренный сноб в изысканном костюме, который попросил впустить его, и Кримски - ошеломленный - впустил.

Он представился Фредериком Фонтли, личным секретарем одного английского лорда, который сейчас находится в Шарлотте. Его господин, лорд, прочитал о Mадам Гротеск в газете и был крайне заинтересован в ней. Кримски подумал, что франт хочет купить частное выступление, и твердо решил: он будет торговаться за каждый цент и просто выпотрошит его карманы.

Фонтли заметил, что выразился неясно: его господин хочет не просто увидеть ее - он хочет большего!

Возможно, Кримски был глуп - он не стал бы этого отрицать, - но он был не настолько туп. Он сразу понял, на что метит этот господин, хотя ему и трудно было в такое поверить.

От этого шока