Мясо 3: Совершенно новые истории из мира боли и безумия - Торстен Экстер

Она была настоящим сокровищем. Сокровищем, которое он поднял и отшлифовал. Она принесет ему еще очень и очень много денег. Но в то же время он должен был быть уверен, что никто не отобьет у него это сокровище.

В приступе помешательства и жажды наживы он притащил ее к мировому судье и женился на ней. Она тоже не возражала - напротив, у нее был почти такой вид, будто она только этого и ждала. Она сияла всем лицом - насколько вообще можно сиять с такой рожей. Может быть, последние месяцы она вытерпела только ради этой абсурдной цели и потому была ему почти по-собачьи предана.

Когда прозвучали судьбоносные слова судьи:

- Вы можете поцеловать невесту, - Кримски собрал все мужество, проглотил отвращение и едва коснулся губами волосатой щеки обезьяны.

Закрыл глаза и - твою мать!

А она - она сияла еще больше.

У него не было выбора. Он должен был это сделать, если не хотел рано или поздно потерять ее. В принципе, у него не было никаких прав на нее. Он не был ее законным опекуном и не усыновлял ее. Зато как муж он мог быть в ней относительно уверен.

Настало время показать всем, что они звезды: они переехали в "Ридженси" - первую и самую шикарную гостиницу в городе. Он был убежден, что они это заслужили, а щедрые чаевые позволяли персоналу даже закрывать глаза на то, как выглядит их постоялица.

Трахаться они там не трахались. По крайней мере, она - нет. Он же за выходные вызвал двух шлюх. Мало того что у него был повод для праздника, ему еще нужно было как-то избавиться от воспоминаний о "свадебном поцелуе".

Для следующего представления он снял настоящий зал; около двухсот особей мужского пола расселись по своим местам. Почти все с первого представления вернулись снова. Довольные зрители приходят опять.

На этот раз, правда, было нововведение: кто готов был выложить десять долларов, мог потрогать мадам Гротеск за голые сиськи; за еще десятку - вдобавок поцелуй; а за пятьдесят - еще кое-что.

На ближайшие недели Кримски организовал тринадцать любовных свиданий.

Тринадцать! Зловещее число. Это должно было ему кое-что подсказать.

На одном из этих свиданий - или во время двух следующих стриптиз-представлений - что-то пошло не так.

Кримски четко приказал этим извращенным мешкам, чтобы они позаботились: обезьяна не залетит. Он понятия не имел, может ли она вообще забеременеть, но меньше всего ему нужна была обезьянья мамаша с обезьяньим детенышем. А поскольку он был на ней женат, его обвинили бы в отцовстве - те же самые, кто, пуская слюни и закатывая глаза, взывали к Богу, пока обезьяна бодро отсасывала у них.

Разумеется, ни один из этих мудаков не придерживался его инструкций.

К тому времени весна сменилась летом. Цирк Барнума снова был в пути, когда Кримски обнаружил, что Mадам Гротеск беременна.

Бля!

Он заметил это почти случайно, когда она купалась: ее живот округлился. Сначала он не обратил внимания - с тех пор как в шоу уродов она больше не голодала, она изрядно набрала вес.

Нет, никаких сомнений: она не просто беременна, а на приличном сроке!

Двойное бля!

Понимала ли она сама - отдавала ли она себе вообще отчет, откуда берутся дети? - он понятия не имел. В нарастающей панике ему было на это наплевать.

Но он не хотел строить догадки, а хотел знать наверняка. Он быстро велел ей одеваться, потом на первом попавшемся такси отвез их к первому попавшемуся врачу. Тот пробурчал в свои несуществующие усы, что у него нет опыта с такой анатомией, но что он может сказать точно (и о радостном выражении на его лице Кримски помнил до сих пор) - они ожидают пополнение. Поздравляю!

Тройное бля!!!

Доктор оценил срок примерно в семь месяцев, но не стал утверждать точно. Ответить на вопрос, унаследует ли ребенок аномалии матери, он тоже не смог. Все возможно - или нет.

В тот же вечер Кримски нашел кого-то, кто был готов отправить ублюдка к черту. Семь месяцев туда, семь месяцев обратно... Лучше он избавит это существо от жизни.

Бывший врач - по крайней мере, он утверждал, что бывший - взялся за это дело. Алкоголиком он был гарантированно, его перегар чувствовался за две улицы.

Принцип был относительно прост: он стерилизовал вязальную спицу над пламенем свечи и проколол ей плодный пузырь. Разумеется, Кримски это стоило намного дороже обычного - семимесячный эмбрион, этически сомнительно, может быть, даже жизнеспособен, и так далее, и тому подобное, бла-бла-бла. Пачка денег, которую Кримски сунул в руку этому горе-доктору, заставила его заткнуться.

И тут снова что-то пошло не так - словно все вокруг внезапно ополчилось против Кримски.

Он не мог точно объяснить, что именно пошло не так, хотя сам присутствовал при этом. На всякий случай он держал Mадам Гротеск, которую предварительно напоил до зеленых чертей, пока тот тип всовывал в нее спицу.

Обезьяна родила обезьянку. Младенец поразительно напоминал мать. Его пальцы на руках и ногах тоже были сросшиеся. Его лицо тоже было больше похоже на харю, приложенную лицом об стену, чем на человеческое; он тоже был покрыт волосами и полон деформаций.

Единственное отличие: это был мальчик.

И он был мертв.

Вскоре Кримски пожалел о содеянном. Он погорячился, запаниковал. Надо было дать природе идти своим чередом и позволить ребенку родиться. Две обезьяны - мать и сын - были бы сенсацией и подогрели бы постепенно угасающее любопытство.

Кримски пожалел еще сильнее, когда шесть дней спустя Mадам Гротеск разделила судьбу своего дитя.

Вопреки уверениям шарлатана, чертова спица, видимо, все же не была стерильной. У обезьяны поднялся высокий жар, начался бред, и лучшие врачи, на которых Кримски теперь уже не жалел денег, ничего не могли сделать, кроме как с сожалением покачать головами, пробормотать что-то про "заражение крови" и посоветовать позвать священника.

Он позвал священника. Верила ли Мэри в Бога? За время их сотрудничества он ничего подобного не замечал. Но если священник уже не поможет, то хотя бы не повредит. Она почти не осознавала процесса соборования, а вскоре сделала последний вздох.

Он и сегодня помнил тот шок, пронзивший его тело и душу. На самом деле он до сих пор его не пережил, только пытался с тех пор заглушить его бесконечными литрами алкоголя.

Тем не менее, он не собирался - и не мог! - так просто лишаться своего