Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

тропе послышался небыстрый, размеренный цокот — к палаткам верхом на олене подъезжал эвенк. Другой олень налегке трусил следом в поводу. В пяти шагах от костра охотник спешился, привязал оленей.

— Здравствуй, — обратись ко всем, сказал он и присел на корточки к огню. Кисет и трубка незамедлительно появились у него в руках.

— Ужинать с нами, — предложили ему.

Гость принял только кружку чая, от еды отказался. Мальчишки уставились на охотника. Отсветы пламени пробегали по лицу эвенка, продубленная северными ветрами кожа без единой морщинки обтягивала строгие скулы. Охотник был немногословен, а все его движения, казалось, были исполнены особого смысла: он не просто курил трубку, не просто пил чай, а совершал некий священный обряд.

Остальные тоже молчали, попытки завязать разговор не клеились. Гость отвечал односложно, сам никакого любопытства не выказывал. Еланину подумалось, что это горы, их особая каменная величавость наложили на него свой отпечаток. Наверное, каждый человек воспринимает что-то от окружающей природы. И только сутолока городской жизни, отрывая людей от простого и ясного мира, сообщает характерам чуждые природе черты.

Васюкину пришло в голову поразить эвенка своей осведомленностью.

— Кузьмин, — назвал он фамилию охотника. — Григорий или Николай?

— Григорий, — ответил эвенк, ничуть, однако, не удивившись: ему было привычно, что люди, забредшие в их охотничий надел, знают имена хозяев.

Эвенк выхватил из костра уголек, раскурил погасшую трубку. Выпустил дым и посмотрел на Васюкина долгим взглядом. Узкие глаза сделались еще у́же от хитроватого прищура.

— Ты пошто такой, как медведь? — неожиданно спросил он.

— Медведь? — недоуменно переспросил Васюкин, не зная, считать ли сравнение лестным для себя или обидным.

— Как медведь, — подтвердил охотник. — Все знаешь: мою сайбу нашел. Я хорошо прятал.

Вот оно что. На лабазе у эвенков спрятаны карабины, и охотники вряд ли обрадовались, что их тайник раскрыт. Григорий за тем и пожаловал, чтобы выяснить, можно ли впредь оставлять на сайбе оружие или следует перепрятать.

— Нас не бойся — ничего не тронем и никому не расскажем, — заверил его Васюкин. — Мы руду пришли искать. Вредить вам не станем.

Григорий, видимо, поверил и успокоился.

— Далеко ходить думаешь? — спросил он.

— В вершину Сархоя. Неделю, может, две будем искать.

— Еды хватит?

— Должно хватить, — не очень уверенно сказал Васюкин.

— Будешь голодать, давай знать — мяса принесу, — пообещал охотник.

— Где же тебя разыщешь в горах?

— Не надо искать, делай три дыма — сам приду.

Григорий объяснил, что значит три дыма. Сначала развести костер, чтобы нагорели жаркие угли, наломать три охапки стланиковых веток. Кинуть в огонь одну охапку, дождаться, когда дым от нее унесет кверху, сжечь вторую, затем третью. Спустя полчаса повторить.

Эвенку поверили: всем было ясно, что этот человек не бросает слов на ветер.

На другой день палаточный лагерь перенесли вверх по течению к подножию горы, которую позднее окрестили Соборной: макушка ее, расчлененная эрозией на множество отдельных утесов, и впрямь напоминала многоглавую церковь. Скудный корм лошадям здесь еще нашелся: небольшие лужайки были раскиданы вдоль пойменного прижима. Но пришлось уже почать куль овса, захваченный впрок.

До темноты время еще оставалось, и решили пройти маршрутом по берегу Сархоя, посмотреть, галька каких пород сносится в реку с окрестных гор. До этого в бортах ущелья залегали одни гнейсы.

И сразу же — удача. Среди галечника нашли полуокатанный обломок слюдистого сланца, рассеченного кремнисто-флюоритовым прожилком. Вмещающий сланец был обильно пропитан охрой и ржавым гематитом, содержал вкрапления железного и медного колчедана. Обломок мог быть принесен из рудной залежи, про которую упоминалось в старом отчете. Находка взбодрила всех.

В темноте, лежа в палатках, одновременно слышали голоса доброго десятка больших и малых водопадов. Их гул рождал фантастическую какофонию. Крики птиц, зверей, чей-то неумолчный звон о помощи, разухабистый наигрыш деревенской гармошки, церковное пение, петушиное «ку-ка-реку» — все приносилось из хаоса звуков, какими была наполнена ночь. Человеческое ухо не вдруг привыкает к многоголосию падающей воды.

— Слышите? Слышите? — встревожился один из мальчишек, Коля.

— Слышу, — шепотом отозвался Юра. — Кто-то на мотоцикле едет, — предположил он.

— По тропе-то, — возмутился Коля. — Кажись, медведь ревет!

— Сам ты медведь. Женщина поет, — подал из своего угла голос оператор.

— Ему и здесь женщины мерещатся! Спите, — урезонил всех Васюкин.

Наутро выступили в путь. Мальчишек, Колю с Юрой, оставили в лагере, вдвоем, чтобы им не было страшно. Васюкин наказал им каждое утро давать лошадям понемногу овса. Тогда кони не убредут далеко, сами станут приходить в лагерь. Он предупредил мальчишек, чтобы не паниковали, если маршрутчики не вернутся через три дня: может случиться, что им выгодней будет продолжить поиск. Так оно и произошло.

Прежде всего нужно было выяснить, как далеко вверх по речке будут попадаться слюдистые сланцы. Ответ получили в первый же день — двадцать километров. Дальше сланцы сменились мраморами. На этом двадцатикилометровом отрезке в Сархой справа и слева впадало около десяти больших и малых притоков. Гальку с вкраплениями рудных минералов могло принести любым из них.

Начали детальный поиск. Погода держалась на удивление теплая, только по ночам слегка примораживало. Ночевали возле костра — «спиновали».

Первые ночи Еланину не спалось. Он все еще не мог привыкнуть к горам, ему казалось, что это сон — чудный, сказочный сон. Однажды устроились на ночлег в ущелье, возле грохочущего водопада. Ночью снизу видна была лишь узкая полоска неба, усыпанная звездами. Случалось, что темень заставала их в самых верховьях ручья, и костер они разводили на берегу круглого озера на дне каменного цирка. Крохотный костерок отражался в воде, высвечивая дно, устланное сланцевыми плитами. В смолистой черноте ночи со всех сторон вокруг них громоздились скалы. Иногда, пугая их, заставляя вздрагивать даже бывалых Васюкина и оператора, сверху обрывался кусок скалы. Грохот гулким колодезным эхом наполнял всю прорву.

Здесь сама земная кора еще не улежалась, находилась в беспрерывном движении. В горах только и начинаешь по-настоящему сознавать, что планета продолжает жить