Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

своей внутренней жизнью. Камнепад — всего лишь отзвук, слабый всплеск глубинной жизни, может быть, отражение давних подвижек, которые миллионы лет вздыбливали древнюю осадочную кору, сооружая и громоздя исполинские хребты.

Однако маршруты в горах — не прогулка, и усталость брала свое. На четвертую ночь Еланин заснул, едва лишь устроился на стланиковой подстилке. Пробудился он от утреннего озноба. Внизу все было накрыто густой тенью, а вершины гор уже сияли вовсю, отражаясь в неподвижной, неколышимой глади озера. На поверхности воды не виделось ни одной складки, ни одной морщины, и создавалось полное впечатление, что небо лежит там, в глубине.

Вскипятили чай, позавтракали и продолжили поиск.

Продукты, как их ни экономили, кончались. Внизу, где остались мальчишки, запас еще был, но идти туда — терять лишний день. А как знать, может быть, он будет последним погожим днем. Вот-вот должно запуржить, заметелить. Все-таки горы. Необследованными оставались лишь два притока: самое большее — на три дня работы. Да еще один день, чтобы вернуться в лагерь. Как ни считай, предстояли четыре голодных дня.

Вот тут-то и вспомнили про эвенка. Но теперь, когда прошло столько времени после их встречи, не верилось, что охотник и в самом деле поможет. Да и сигналы дымом не казались надежными. Попробуй улови их за десять-пятнадцать километров. Однако попытка — не пытка. Из маршрута пришли пораньше, засветло. Разложили костер, наломали стланика.

Дым отрывался от костра легким, быстро тающим облаком. Местный ветер — хиуз — дует с неизменным постоянством: днем вверх по долине, ночью — вниз. Ущелье, точно жерло трубы, создает сильную тягу. Но хватит ли этой тяги, чтобы донести запах дыма?

До темноты ломали стланик, порциями, по три кучки сжигали его в огне.

Быстро упали сумерки, холодный воздух начал стенать книзу. Подавать сигналы стало бесполезно. Спать укладывались натощак. На утро осталось немного сахару и чаю — на две заварки.

— Он, наверное, пошутил, — высказал предположение оператор.

— Зачем бы ему шутить? — не согласился Васюкин.

— Придет, — сказал Еланин.

Он вдруг отчетливо вспомнил скуластое лицо эвенка в бронзовых отсветах костра, металлический точечный блеск в его прищуренных глазах.

— Придет, — еще уверенней повторил он.

И не ошибся. Охотник сдержал слово. Едва начали дремать, как послышался хруст гальки на отмели. В темноте не было видно, кто идет, но шаги приближались. Из зверья разве что медведь, да и то редкий, отважится подойти к костру. Настороженно всматривались в темень.

На этот раз эвенк явился пешим. Шагал небыстро под тяжестью недавно освежеванного стегна какого-то крупного животного. Он нес его на плече, придерживая одной рукой, на другом плече висел карабин.

Бросил ношу на отполированный речной валун. Мясо тяжело плюхнулось. Запах свеженины шел от него.

— Сакжоя завалил. Километров пять будет. Завтра покажу где, — сказал Григорий Кузьмин, присаживаясь к огню.

Запах от шашлыков, приготовленных наспех, одурманивал. Не было у них никаких специй, мясо не выдерживали в уксусе, не протомили в сочных стручках перца и в томате, но шашлыки казались ничуть не хуже знаменитых кавказских.

…Много времени ушло на подъем. Как и у других притоков Сархоя, долина ручья была «висячей» — устье его было как бы вскинуто на высоту более четверти километра. Вода прорыла в скальной породе каньон. В сырой мгле, прыгая с уступа на уступ, грохотали водопады.

Когда взобрались на «плечо», долина ручья открылась до самых верховий — ее замыкали отвесные зазубренные стенки кара. До них шесть километров, но кажется — вот они, рядом. В горах расстояния обманчивы: вокруг все одинаково громадно, величаво, для сравнения нет привычных предметов. Да еще воздух так прозрачен, что можно было сосчитать все скалистые ребра и щели-промоины между ними.

Никто из всех троих: ни Еланин, ни опытный Васюкин, ни оператор, — не знал еще, что этому безымянному ручью вскоре суждено быть выделенным на картах и им самим предстоит окрестить его, дать ему имя.

В первый день они не успели облазить все стены кара: много времени ушло на подъем и осмотр коренных выходов в борту ручья. Почти на исходе дня вышли к полукружию кара. Отчетливо обозначились узоры структурных складок и многочисленные жилы, там и сям рассекающие породу.

— Вот оно где! — воскликнул оператор.

— Это надо проверить, — умерил его восторг Васюкин. — Жилы могут быть пустыми.

Хотели устраиваться на ночлег. Засветло нужно успеть насобирать сухого стланика. Чтобы поддерживать костер всю ночь, придется изрядно потрудиться. Но им повезло. В месте, где ручей вытекал из озера, они нашли целое лежбище сухого стланика и за каких-нибудь четверть часа наворотили гору.

— Слазаем вон к той жилке, — предложил тогда оператор Еланину.

Тому и самому не терпелось. У него было предчувствие — вот она, первая в его жизни рудная залежь. Васюкин не отговаривал их, только наказал:

— До темноты не задерживайтесь.

Сам принялся готовить ужин — мясную похлебку. Ничего другого у них теперь не было. Хорошо, хоть солью запаслись.

Сначала Еланин и оператор лезли по каменистой осыпи. Подъем был нелегким. Верхняя часть осыпи, не улежавшаяся еще, текла под ногами, ползла вниз, увлекая их с собой. Тут не росло ни единой былинки. Приходилось карабкаться на четвереньках, поддерживая друг друга. Наконец одолели осыпь. Выше нее скалы стояли почти отвесно. Но в расщелине нашелся уступ, по которому можно было взобраться дальше. Их манил к себе прожилок, белеющий на самом верху отдельного утеса. В азарте они переоценили собственные возможности и силы. Когда взобрались до половины, стало очевидно: им не успеть до темноты. Решили спускаться.

Оба не сразу оценили опасность. Казалось, чуть-чуть риска — и они без труда спустятся к осыпи, откуда начинали подъем. А там уже можно будет идти и в темноте, ориентируясь на светлячок костра, который развел внизу Васюкин. Осыпь едва было видно, ее заслонили каменные выступы. Это по ним-то они и взбирались! Если бы они запаслись веревкой… Но от озера вышли налегке, не взяли рюкзаков — только молоток и прибор. От молотка хоть какая-то польза: Еланин использовал его вместо крюка, всаживая острый клин в