Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Да еще браконьеров тьма развелась среди туристов и просто разгильдяев, способных по небрежности или недоумию пустить пал. Не говоря уже о бесцеремонности, с какой они повсюду оставляют после себя консервные банки, целлофановые пакеты и прочий мусор.

Примерно так рассуждал Еланин. Хотя, справедливости ради, он признавал: геологи тоже мусорили теперь не меньше разгильдяев-туристов — чересчур много появилось в экспедициях всякого случайного народа.

Более всего Еланина огорчало, что в характере Нины нет свойств, необходимых геологу, — она могла быть лишь туристкой. Совершить двух-трехнедельный поход по любым опасным местам. Но это ведь всего две-три недели в году. Не столько ей в тягость цыганский быт геологов, сколько ее бесит его каждодневность: жить в палатках, мириться с неуютом не полторы-две недели, а все полгода, считай — половину жизни. Вовсе не трудности ее угнетали, а их унылое постоянство. В сущности, он и сам не в восторге ни от мошки, ни от сырости, от которой в затяжные дожди в палатках нет спасения. Он просто мирится с неудобствами, мирится ради возможности ходить в маршруты, решать глобальные загадки геологических структур, составлять карту, разыскивать окаменелые останки былого. А Нина равнодушна к геологии. Для него хорошая геологическая карта — поэма, для нее — скучный справочник. Если бы он сумел заразить ее свой страстью… Но легко сказать, попробуйте увлечь математикой того, кто с детства не в ладах с иксом и игреком.

— Почему я выбрала геофак? — сама удивлялась она. — Просто надо было куда-то поступать учиться, так почему бы не на геофак. Одна я, что ли?

Что верно, то верно — не одна.

…Основание доломитовой скалы вылизано потоком. Выше, куда вода не достигает даже в самые сильные паводки, поверхность камня шершавая и кавернозная, темно-серая, тогда как у основания цвет породы голубоватый. Вблизи скала выглядит монолитной, на расстоянии лучше заметна полосчатость и трещиноватость, которая показывает залегание пластов.

Для поисковика береговое обнажение доломитов не представляло интереса. Сама по себе порода может служить лишь строительным материалом. А кому он нужен здесь, в глуши, строительный материал? Разве что в будущем. Но Еланин по натуре не практик-поисковик, а геолог-теоретик. Это лишь принято считать, будто все геологи об одном только и мечтают — открыть месторождение, и что в этом и заключается вся цель их работы. Для Еланина главное — составить геологическую карту. Он вовсе не против открытия месторождения, коли уж оно подвернется попутно. Но если месторождения не окажется, его это не огорчит. Если геологи составили грамотную карту, их работа была не напрасной.

Толща слюдистых сланцев была неудобна для картирования: слишком мало различий заметно на глаз между породами из разных слоев. Доломитовый пласт залегал посреди этой монотонной свиты. Нанесенный на кальку, он четко выписывал структурные складки — оживлял карту. Особенно наглядными получались места разрывов — давних подвижек земной коры.

И еще одно свойство доломитов по-особому волновало Еланина: древняя осадочная порода хранила запах былой жизни, каких-то ничтожных крохотных организмов, некогда обитавших в докембрийском море. Стоило ударить по камню молотком, отбить от монолита хотя бы несколько крошек — и в воздухе делался ощутимым тлен. Запах, верно, неприятный — пахло либо битумом, либо сероводородом, Еланин испытывал полумистическое состояние, когда улавливал этот тлен. От той поры, когда на дне моря скапливался прах неведомых организмов, Еланина отделяло непредставимое время — миллиард лет. И хотя тут не было никакого феномена, напротив, все объяснимо, и само это явление описано во всех учебниках, Еланин всякий раз поражался. Для него это оставалось чудом, почти таким же, как общение с духами умерших. Собственно, запах и был духом истлевшей земли.

У коллектора Балкина иное отношение к работе — он жаждет открыть месторождение. Ну пусть не месторождение, а хотя бы отдаленный признак руды. Обычно несколько вялый, медлительный, он мгновенно преображается, едва лишь почует возможность находки. За это его и ценили. Страсть к поиску — качество, необходимое геологу. Еланин отдавал себе отчет в этом, но сам предпочел бы вовсе не думать ни о каких полезных ископаемых, ни о какой руде — только бы ему позволили картировать да заниматься структурной геологией и тектоникой. Поэтому он и дорожил Балкиным. Вместе они составляли, может быть, идеальную пару поисковиков. О геологии как науке Балкин имел смутное представление: где, признаки какой руды следует ожидать, чем они могут быть проявлены, он не знал, Еланин подсказывал ему, на что обратить внимание. А подбадривать и поощрять Балкина уже не требовалось: он обследует каждый прожилок, каждую трещину, каждый подозрительный налет на поверхности камня.

…Тунгира поблизости не было видно. Хорошо, если он пристал к Нине и ее напарнице. Жаль все же, что пес не обучен и ему не прикажешь, кого сопровождать в маршруте, — Тунгир выбирал сам.

Но только они начали подъем, пролезли сквозь стланик, росший у подножия склона, как позади услыхали стукоток потревоженных камней — Тунгир карабкался по глыбовой осыпи вслед за ними.

Наиболее трудная часть маршрута — подъем и спуск. Водораздел, куда они взбирались, лишь издали выглядел непроходимым — скалистая, зазубренная пила. Кажется, что наверху можно удержаться, лишь оседлав гребень. На самом деле его ширина достигала двух-трех метров. Был он, правда, прерывистым, ломаным, идти по нему непросто, но и не столь опасно, как могло вообразиться, глядя со стороны.

Тунгир снова отстал — наверно, не одолел отвесов, на которые Балкин и Еланин влезли, помогая друг другу.

Наверху облик мира неузнаваемо изменился. Трудно поверить, что совсем близко под ними осталась долина, по ней с ревом катится река, растет высоченный пойменный лес, по сторонам каменистые склоны, облепленные непролазным стлаником, — перед глазами были одни голые скалы, снег и небо. В какую сторону ни повернись — повсюду застывший снежно-каменный мир утесов и необъятной голубизны. Фантастическая картина. Можно подумать, что под ногами у них не привычная и обжитая Земля, а неведомая планета, где жизнь едва лишь начала зарождаться. От тишины глохло в ушах. Кощунственно в этой тишине звучали их собственные шаги. Иногда снизу в тишину врывался крамольный грохот — приносилось эхо камнепада, вызванного глыбой, которую они сами же невзначай обрушили. Взвихряя снежную пургу, она исчезала в пропасти. Все вокруг казалось нереальным и неправдоподобным. Здесь даже и время года сменилось. Только что внизу была