Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Девочка замолчала и тоже посмотрела на Тунгира.

— Он как будто о чем-то думает… или вспоминает, — поразилась она. — Ну конечно, — убеждая себя, сказала она. — Он вспомнил свое прежнее имя. Его тут все Дикошарым звали. А он вовсе не Дикошарый, а Тунгир.

— Тунгир, — подтвердил Еланин.

6

Но самого первого имени Тунгира не знал и Еланин.

Вначале Тунгир жил вовсе без имени — был просто щенок. Ласковые девичьи руки унесли его от матери, из теплого гнезда. Судьбу своих братьев и сестер он не знает. Весной геологи уходили в горы и взяли его с собой. Он как следует не умел даже ходить, его приходилось нести на руках. Руки были теплыми, их нежный и дурманящий запах запомнился ему навсегда. Позже, когда он вырос, запах этот иногда снился ему. Девушку, которая несла его, звали Наташей. Она была коллектором. Большую часть пути он спал, чувствуя, как его постоянно оберегают заботливые руки. Ему снилось покинутое гнездо и запах горячего материнского молока. Во сне он скулил и барахтался. Наташа прижимала его к своей холодной щеке, позволяла ему тыкаться носом в шею и мягкие волосы, лизать себя.

— Маленький мой, скучаешь по маме, — приговаривала она.

Ее голос успокаивал и утешал его, он снова свертывался у нее на руках и засыпал, мельком замечая снежные и скалистые горы, громоздившиеся вокруг. Горы даже снились ему, почему-то наполняя его щенячье сердце предчувствием бед, какие выпадут на его долю.

Однажды он пробудился оттого, что окунулся в ледяную воду. Было так страшно, что щенячье сердце едва не разорвалось. Под водой он пробыл всего мгновение. Наташа ухитрилась подняться на ноги, не выронив его из рук. Горную реку, еще не совсем вскрывшуюся из-подо льда, переходили вброд наискось по шивере. Стремительная вода катилась поверх льда. Брели долго, мучительно медленно. Наташе приходилось вдвое труднее, чем остальным: у нее были заняты обе руки, и она не могла опираться на шест, как поступали все. В ледяной воде ноги сводило судорогой, из Наташиных глаз брызгали слезы, но она терпела. Ее холодные руки прижимали щенка к груди.

— Бедненький, крошечный мой, чуть не утопила тебя.

Первое его имя было — Джим. Так его назвала Наташа.

— Дай, Джим, на счастье лапу мне, — говорила она и сама брала в руку его неловкую, непослушную лапу и легонько, нежно сжимала.

По тому, как тоскливо звучал ее голос, сколько в нем было скрытой боли, не так сложно было понять, что счастья ей не хватает. Иначе, зачем бы ей плакать по вечерам, когда она залезала в спальник и укладывала рядом своего Джима.

Она хотела даже впустить его в спальный мешок, чтобы он чувствовал себя как в гнезде, но ей вовремя отсоветовали.

— Не балуй собаку — испортишь. Тебе с ним лето позабавляться, а ему зимовать нужно будет. Зябнуть станет.

— Я его не оставлю — увезу в город.

— Весной все вы так говорите, а как осень — вспоминаете: дома и держать негде, и возиться с собакой некогда.

Пожилой таборщик Ефим был многомудрым и бывалым работягой, более двадцати лет ходил с геологами, сначала канавщиком, теперь вот кашеваром.

Наташа возразила:

— Как можно! Это жестоко и несправедливо — взять и бросить.

— А как людей бросают? — каркал старик. — Пока нужен — ублажают, а после…

— Это не люди, а звери.

Их разговор ни к чему не привел, каждый остался при своем мнении. Только Наташа все же послушалась, больше не баловала Джима.

Переход был долгим, шли где по тропе, а где и без тропы, переправлялись вброд через горные реки, одолевали снежные перевалы. За двое суток Наташа измучилась, в кровь расшибла колени и локти: когда она поскальзывалась или оступалась, ей приходилось прежде всего оберегать от ушибов маленького Джима. Тот же таборщик Ефим посоветовал ей посадить щенка на оленя. Джима закутали в телогрейку и приторочили поверх вьюков. Он ехал на оленьей спине, покачиваясь, как в люльке. Каждый раз, когда случалась заминка, Наташа подходила к нему, гладила его, нашептывала ему ласковые слова, и Джим с благодарностью лизал ее руки и доверчиво глазел на нее.

Поднялись на перевал. Связка оленей вышла на гладь замерзшего озера. Вокруг каменели снежные пики, струился чистый и прозрачный воздух, все вокруг было пронизано ярким светом. Позванивал и хрустел лед под копытами оленей. Джиму не сиделось в люльке, вид гор действовал на него призывно, возбуждающе, хотелось испробовать собственные силы. Кое-как выпростался из сковывающей его телогрейки. Он еще не умел правильно оценивать на глаз высоту и рассчитывать прыжок — слабые лапы разъехались, он носом ткнулся в хрустящий, рассыпчатый лед. Но не заскулил, вытерпел боль, сразу же вскочил и попытался бежать вслед за оленями. Пористый лед под ногами, наполовину растопленный солнцем, крошился на тонкие острые иглы. Олени шагали ходко, и Джим не поспевал за ними. Наташа увидела его, и опять ей до конца пришлось нести щенка.

Вечером она произнесла все те же, уже знакомые ему слова.

— Дай, Джим, на счастье лапу мне, — и ее тихий голос дрожал от печали. — Совсем как детская ручонка, — умилялась она, боязливо, осторожно сжимая лапу. — Ничего, Джим, ничего, — вздыхала она, уголком платка вытирая слезинки. — Вот приедет Зойка… Посмотришь, как мы весело заживем…

Будь Джим старше и опытней, разумей он ее слова, он легко понял бы, что ждет Наташа не только свою подружку, а кого-то еще, чье имя она не решается произнести даже на ушко своему Джиму.

Почти полмесяца провели они на базе в горах, ожидая, когда прибудут остальные. Жили в бревенчатом домишке, стены которого пахли свежей древесиной: его срубили совсем недавно, вдоль ошкуренных бревен светились потеки смолы. За эти полмесяца окрестные горы изменили облик: сквозь ослепительную белизну там и сим проглянули скалистые