Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Разведочная партия, чью камералку разыскивал Еланин, обосновалась на отшибе в полутора километрах ниже аэродрома. Выбрали сухую террасу посреди сосняка. Пробираться к ним из поселка было непросто — дорога шла через марь. Гать, настеленная еще три года назад, просела, местами колею можно было лишь угадывать по вырубленным деревцам и наваленным вдоль обочины корневищам. На аэродроме Еланину подсказали, что есть тропа в обход болота. Тропа была торная, сбиться с нее невозможно. Он прошел, почти не замочив ног, лишь в двух местах пришлось побалансировать на кочках.

Тунгир следовал за ним. Тропа привела на вершину сухого увала. Здесь росли одни сосны. Их корни всюду пересекали тропу. Землю устилали старая хвоя и нападавшая прошлогодняя шишка. Цепочка таких же увалов тянулась вдоль речной долины. Они были сложены из песка, в древнее время намытого по руслам рек, которые текли поверх отступающего ледника.

С холма открылась новостройка: склад, камералка, баня и жилые дома. Поселок как поселок, на своем веку Еланин встречал таких десятки. Выделялся лишь один дом. Он был построен много раньше, срублен не из бруса, как остальные, а из кругляка, и давно посерел от времени, тогда как новые дома сверкали смолевой чистотой своих стен. Вокруг него был забор, а внутри ограды имелись все надворные постройки, от амбара до собачьей конуры. Новые же дома стояли ничем не огороженные. Несколько собак, лаек и дворняжек, по-видимому, принадлежавших партии, грелись на солнце вокруг заднего крыльца барака. Скорей всего, там была котловая — столовая геологов.

Еланин начал спускаться по тропке. Тунгир опередил его. Геолог обратил внимание на странное поведение собаки: кобель ощетинил загривок и приглушенно рычал, косясь на старую постройку с конурой во дворе. «Наверное, здесь живет давний враг Тунгира», — подумал Еланин.

Нет, Еланин ошибся, в собачьей конуре позади ограды сейчас никто не жил. Тунгиру вспомнилось другое.

…Не столько незажившая рана мучила Джима, сколько тоска. На третий день, едва разъяснило, геологи собрались кочевать. Теперь уже и Зоя, и Наташа вдвоем бродили по окрестным кустам, звали Джима.

И как ему ни хотелось выйти к ним, он ничем не выдал себя.

— Раненые и больные собаки уползают умирать в укромные места, — говорила Наташа, отчаявшись найти его.

— Джим живой, — не соглашалась с ней Зоя. — Он просто не хочет получить вторую пулю от этого зверя.

— Не надо так, Зоя, — умоляла Наташа. — Ты не знаешь, как он сам мучается.

— Еще бы! А что он тебя избил, тоже мучается? Совесть загрызла?

— Не надо. Не надо! — просила Наташа.

Они опять чуть не поссорились.

Вскоре оленей навьючили, и табор снялся. Джим остался совсем один. Лишь много часов спустя, убедившись, что никого поблизости нет, он выполз к потухшему костру. Ему было чем поживиться: оставшаяся от обеда вермишель была аккуратно вытряхнута из ведра на камень — позаботилась Зоя. Повсюду набросаны остатки хлеба, сухари, банки из-под тушенки — во всех осталось понемногу. Джим старательно вылизал каждую банку. Еще он нашел полбуханки заплесневелого хлеба. На первое время ему хватит. Промышлять еду своими силами он пока был не в состоянии. На простреленную лапу нельзя опереться. Инстинкт повелевал ему идти в горы, из-под снега выкапывать на альпийских лужайках нужную траву, грызть веточки кашкарника и вяжущие коренья бадана.

Еще несколько дней он провел на брошенном таборе. Ночью свертывался калачиком на том месте, где недавно спала Зоя. Здесь осталась охапка примятых лиственничных веток, их касались ее руки, на них недавно лежал ее спальный мешок, и ветки сохраняли дорогой ему запах. Джиму снились Зоины руки, ласкающие его, врачующие рану. Он жалобно и тоскливо скулил, просыпаясь среди ночи. Слушал баюкающий шум осенней речки, видел смутные каменные громады, заслонившие половину неба, ледяные звезды, мигающие в вышине. Потом снова засыпал, и опять нежные Зоины руки прикасались к его ране, и эти чуткие прикосновения уменьшали боль. Рана быстро заживала.

Ночью он слышал, как вокруг с тихим шелестом падал снег. Джим лежал не шевелясь, ему было тепло, как в спальном мешке. Он еще никогда не видел зимы, не знал, что это такое, но догадывался — снег выпал надолго, и теперь предстоит решать, как быть дальше. Оставаться в горах нельзя. Утром он отряхнулся, изумленно огляделся вокруг. Мир сделался неузнаваем. Речка примолкла. Черная вода струилась поверх галечника, что-то бормоча беспрерывно, но говор ее стал глуше, тише. На голых ветках повисли сосульки, и течение, задевая их, легонько позванивало ледышками. И хотя он был голоден, какое-то подспудное властное чувство делало его почти счастливым. Слегка припадая на больную ногу, Джим прыгал по молодому чистому снегу, хватал влажную белизну пастью и по-щенячьи восторженно лаял.

Путеводной нитью была река: Джим бежал вниз, следуя за ее петлистым течением. Лапа почти зажила, на месте раны образовался твердый рубец. Джим сильно отощал. Изредка ему все же случалось добыть что-нибудь съестное. Однажды он подстерег большую птицу, которая бродила в прибрежном ольховнике и клевала алую ягоду, вытаявшую из-под неглубокого еще снега. В другой раз он набрел на покинутое стойбище оленеводов и поживился остатками их пищи. Голод принуждал его часами лежать возле норы, поджидая, когда из нее выбежит каменушка или бурундук.

По утрам сильно примораживало, появились забереги, в середине реки постоянно несло ледяную кашу, и, когда течение прижимало ее к закраине берегового льда, шуга останавливалась, наращивая все дальше от берега твердый панцирь.

Речка вывела Джима в просторную долину. Горы на другой ее стороне отстояли так далеко, что сквозь поредевшие, опавшие лиственницы их белые вершины проглядывали смутно, как облака. Куда теперь ему идти, он не знал, но опять какое-то неосознанное чувство подсказало ему направление. Это же чувство принудило его переплыть через реку. Фыркая от отвращения, он ступил в ледяную воду и поплыл, стараясь разминуться с шугой и ледяным крошевом, которое несло течением.

Он не мог видеть себя со стороны, не знал, какими лохмами и колтунами сбилась на его боках вылинявшая шерсть, как он сильно отощал. Зато тело сделалось легким и пружинистым, готовым немедленно пуститься в погоню