Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Нет. Опыт приобрела. Только и всего. Ум — все это глупости. У кого он есть? Где те умники, которые умеют жить, покажи мне? Не задачки решать, не формулы запоминать, а просто жить. Нету таких. А и те, которые умники, сами же при случае первые о пережитках начинают. Умнее ничего не придумали.

— Пережитки… Для него, выходит, не пережиток?

— Ой, не то, Зойка, не то!

— А что?

— Ну… понимаешь он хочет…

— Быть первым, — подсказала Зоя. — Пить из чистого колодца?

— Не говори так. Не смейся. В этом есть что-то.

— А сам он берег себя? Ты-то уверена, что колодец чистый?

— Глупая. Он мужчина.

— Эгоист он. И… И трус. Трус!

— Замолчи!

— Трус! Разве нет? Только трус станет бить того, кто слабее, кто не может ответить. Почему ты терпишь?

— Замолчи. Сейчас же замолчи! Или… я возненавижу тебя.

— Трус он! Трус! Как ты можешь так унижаться, Наташа? Ты ли это? Не представляю.

— Не представляешь? — Оба голоса стали злыми, непримиримыми. — Тебе никогда этого не представить! Ты же никого никогда не любила. На тебя никто не посмотрит. Кому такая нужна?

Внезапно в палатке сделалось тихо. До того тихо, что Джим насторожил уши. Только что оба голоса накалились до яростного крика — и вдруг тишина.

Это продолжалось долго, мучительно долго. Потом раздался неузнаваемо тихий, робкий и виноватый голос Наташи:

— Прости меня, Зоя, прости!

Зоя молчала.

— Ну сделай что хочешь, — умоляла Наташа. — Обругай, ударь, только не молчи.

— Уйди, — тихо сказала Зоя.

— Прости. Слышишь, прости!

— Уйди! — И столько было силы в ее голосе, что Наташа послушалась.

…И все-таки настал срок, когда Джиму пришлось покинуть лагерь геологов. Случилось это в конце сезона. День выдался не маршрутный: с утра то сыпал снежок, то моросил нудный дождик вперемежку с колючими ледяными крупинками. В такую погоду видимый мир становился тесным. Горы исчезли, как будто их и не было никогда. Несколько лиственниц да осинок, выросших в пойме, смутно виднелись сквозь сизую пелену. Но и они казались нереальными. В палатках стало тесно, неуютно. Единственное место, где геологи спасались от сырости и холода, — костер. Его разводили громадным и таким, что снежинки и дождевые капли не достигали пламени — испарялись. Палатка, которую занимали Валерий и Наташа, стояла в отдалении. Сейчас только их двоих не было у костра. Остальные давно собрались. Завтрак был поздним, почти обед. Зоя и Наташа давно помирились, поплакали в обнимку. А Джим теперь прочно поселился возле Зонной палатки. Но теперь он встревоженно поглядывал на дальнюю палатку. Что-то там опять происходило неладное: смутно доносились голоса. Зоя тоже напрягала слух. Вдруг она вскочила и кинулась туда. Подбежала к распахнутому входу в палатку.

— Как ты смеешь? — закричала она.

Зоин голос звенел от ненависти.

— Как ты смеешь? Трус! Трус! — яростно, не помня себя, выкрикивала она.

— Оставь его! Оставь, — умоляла ее выскочившая из палатки Наташа. Из губы у нее сочилась кровь. — Тебя это не касается.

— Трус! Трус! — продолжал хлестать его Зоин голос.

И Валерий не выдержал — замахнулся на нее. Было ясно, что удар будет жестоким, беспощадным: Валерий почти на две головы выше Зои — грозный великан и жалкая замухрышка.

Джим словно ждал этого момента. Еще минуту назад он не собирался вмешиваться в дела людей — пусть разбираются сами. Но едва он увидел занесенный кулак, как будто его сорвало с места. Он бросился вперед. Валерий, не ожидавший нападения, не устоял на ногах. Оба повалились на землю. Геолог пытался бить собаку, но его кулаки молотили по воздуху. Джим кусал остервенело, обезумев от ярости, от запаха крови. Он разорвал геологу штаны, растерзал энцефалитку. Кто-то пытался ударить его молотком, чьи-то руки поймали его за шкуру. Джим и их разодрал бы в кровь, но вовремя уловил родной запах — то были руки Наташи, — зубы его щелкнули вхолостую, не причинив ей вреда.

Валерий перестал сопротивляться, лежал ничком, закрыв голову руками, и Джим оставил его.

Ему долго пришлось скрываться от разъяренной Наташи. Та бегала по кустам с молотком в руках.

Раны на руках и ногах Валерия смазали йодом, перевязали.

— Придется на уколы ходить, может, пес бешеный, — сказал кто-то.

— Он-то не бешеный, — заступился за Джима старый таборщик.

Джим сознавал, что добром для него это не кончится, но что ему предпринять, как поступить, не ведал. Лишь под вечер, сильно проголодавшись, он рискнул выползти из кустов на Зоин голос. Она принесла его долю от обеда к своей палатке. Джим не успел еще очистить миску, когда увидел Валерия, бежавшего к ним с ружьем в руках.

— Не смей! — кинулась наперерез ему Зоя.

Круглые стволы нащупывали Джима. Он еще не знал, что это такое, но всем своим нутром ощутил смертельную опасность. Метнулся в заросли. Позади громыхнуло, горячим и острым обожгло заднюю лапу…

Полдня затем Джим отлеживался среди мокрых кочек, лизал пылающую огнем лапу, и слушал, как в лагере разорялся Валерий, пьянея от собственной злости.

— Убью! Все равно убью!

Уже в темноте среди стланика бродила Зоя и звала:

— Джим, Джим! Миленький Джим!

Ему очень хотелось выползти на ее зов, но он пересилил это желание. Неведомое властное чувство удержало его. Если он выползет и позволит Зое приласкать себя, у него не будет сил потом покинуть ее. А истеричный геолог сдержит свое слово — застрелит его. Как и почему он знал это, Джим не смог бы объяснить. Это позднее, с опытом пришло понимание, что самые недобрые, самые злые и самые опасные из людей — это трусы, только они не умеют прощать, только они способны мучить и бить животных.

Опыта и знания у Джима еще не было, но врожденное чутье подсказывало ему, как следует